В разное время

Глава 20

Юра

27 июня

То утро было обманчивым. Оно ворвалось в комнату не просто солнечными лучами, а целыми потоками жидкого золота, которые заливали пол, плясали на пыльных гитарных струнах и заставлять щуриться даже сквозь сомкнутые веки. Воздух, обычно густой и спёртый, словно пропитанный несказанными упрёками и тяжёлыми вздохами, сегодня казался легким, почти невесомым. Я лежал и слушал тишину. Не враждебную, гнетущую, а мирную, наполненную лишь отдалённым городским гулом за окном. Сегодня был день экзамена. Тот самый рубеж, после которого всё должно было измениться. Но внутри не было ни привычного леденящего страха, ни тошнотворной пустоты. Было странное, почти неестественное спокойствие. Я сделал всё, что было в моих силах. Выложился на тренировках, просидел над учебниками до головной боли. Теперь судьба была в руках случая, а я ненавидел полагаться на случай.

Из кухни потянуло запахом — густой, маслянистый аромат жареной яичницы смешивался с горьковатым, бодрящим духом кофе. Я поднялся, кости затрещали от напряжения. Рюкзак, набитый до отказа конспектами и стрессом, ждал у кровати. Я застегнул его с тихим щелчком, словно запирая в нём все свои сомнения.

В гостиной за столом сидел отец. Он был погружён в утреннюю газету, и сквозь облако кофейного пара его лицо казалось почти безмятежным. Непривычно.

— Ну что, будущий рекордсмен, — раздался его голос, ровный, без эмоций, он не отрывал глаз от газеты. — Готов к самому важному забегу в своей жизни? Дистанция под названием «будущее».

В его тоне я уловил знакомые нотки — сдержанную строгость, приправленную редкой, почти неуловимой шуткой. Шуткой, которая всегда была скорее проверкой, чем развлечением.

— Готов, — ответил я, садясь напротив. Собственный голос прозвучал увереннее, чем я ожидал. — Дистанцию я люблю. Главное — видеть финишную ленточку.

Отец наконец отложил газету. Его взгляд, тяжёлый, сканирующий, скользнул по мне, будто он проверял не только наличие рюкзака, но и прочность моего духа.

— Финишную ленту видит каждый, — произнёс он. — А вот прорваться к ней, когда в легких огнём горит, а ноги подкашиваются — это удаётся единицам. Просчитал все варианты? Ничего не забыл? Ни одной слабой точки?

Он говорил не с упрёком, а с холодной, аналитической отстранённостью. Как старый, видавший виды полководец перед решающей битвой, проверяющий боеготовность молодого лейтенанта.

— Всё на месте, — я похлопал по набитому рюкзаку. — И конспекты, и ручки, и голова, вроде бы, тоже никуда не делась.

Отец хмыкнул коротко и сухо. В уголках его глаз, обычно строгих, на миг обозначились лучики морщин — редкие свидетельства его скрытой, почти незаметной улыбки.

— Голову, главное, не растерять на самом экзамене. Помни, апелляцию по чувствам и пустым обещаниям подать нельзя. Только по фактам. По цифрам. По результату.

Мы ехали в машине, и тишина между нами была не напряжённой, а скорее сосредоточенной. Я смотрел в окно на проплывающие мимо улицы. Город просыпался, и в его суетливой, хаотичной энергии была какая-то обнадёживающая нормальность. Витрины магазинов, спешащие на работу люди, сонные голуби на асфальте — всё это жило своей жизнью, не подозревая о том, что для меня этот день — целая вселенная.

Отец негромко, словно размышляя вслух, нарушил молчание.

— Я вот на свой первый серьёзный экзамен в институт шёл с температурой под сорок. Думал, всё, каюк. Мир плывёт перед глазами, руки трясутся. Преподаватель, старый, седой как лунь, посмотрел на мой синюшный нос и стеклянные глаза и говорит: «Молодой человек, вы сейчас или умрёте здесь, у меня на столе, или сдадите и пойдёте лечиться. Выбирайте». — Папа на секунду отвлёкся от дороги, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Я, кстати, сдал. На четверку. Потом две недели с воспалением лёгких провалялся, но это уже детали.

Я невольно улыбнулся. Таких историй — личных, уязвимых — от него я раньше не слышал. Он всегда был монолитом, скалой, непробиваемой и молчаливой. А сейчас… сейчас он пытался меня поддержать. Своим, суровым, мужским способом. Дать понять, что и он когда-то был на моём месте.

— Значит, шанс есть, — сказал я, глядя на его натруженные руки на руле.

— Шанс есть всегда, — папа вернул взгляд на дорогу. — Главное — не умереть до старта. Фигурально выражаясь.

Мы подъезжали к мосту. Огромный, бетонный, он перекинулся через широкую ленту реки, что медленно и величаво несла свои воды через весь город. Солнце играло на поверхности, разбиваясь на миллионы ослепительных бликов, слепивших глаза. Вода казалась спокойной и дружелюбной. Я смотрел на неё и думал о Любе. О том, как она, сильная и прямая в своих текстовых сообщениях, признавалась мне в своём иррациональном, животном страхе перед тёмной, холодной водой. Я представлял её лицо — не конкретные черты, а скорее общее ощущение: светлое, острое, с умными глазами. Я представлял её смех, который я ни разу не слышал, но который ясно видел между строк её сообщений — заразительный, может быть, немного сдержанный. Я мысленно давал себе слово, что если сегодня всё получится, если я прорвусь, то найду способ помочь ей. Может, просто привезу сюда, к этой самой реке, в ясный, солнечный день, подобный этому. Встану рядом и буду держать её руку, пока её страх не растает под этим ослепительным, тёплым светом.

Мысли текли плавно, убаюкивающе, как эта вода внизу. Я уже видел себя, отправляющего ей сообщение. Не просто сухое «сдал», а что-то большее, несущее отсвет этого утра, этой решимости. «Справился. Выстоял. Спасибо, что была рядом». И, может быть… может быть, наберусь наглости и напишу то самое, главное, что копилось внутри все эти недели, с тех пор как её имя стало для меня единственным якорем в безумном водовороте повторяющихся дней.