В разное время

Глава 21

Любовь
4 июля

Новости были короткими. Слишком короткими. Сухими, казенными строчками, лишенными всякой эмоциональной окраски, и от этого они были в тысячу раз чудовищнее. Сообщение на главной странице регионального новостного портала, датированное тем самым днем, который для моего телефона был «сегодня», а для меня — далеким, недостижимым будущим через два года, горело на экране, выжигая сетчатку.

«Серьезное ДТП на мосту через реку Сулея. Столкновение фуры и легкового автомобиля. Предварительно, один человек погиб на месте, второй в тяжелом состоянии доставлен в реанимацию городской больницы №3».

Ниже, мелким, убористым шрифтом, словно извиняясь за свою беспощадность, шел список участников.
Водитель легкового автомобиля: Сергей Николаевич Родионов, 42 года. Состояние – погиб на месте.
Пассажир: Юрий Сергеевич Родионов, 17 лет. Состояние – кома.

Я не кричала. Звук застрял где-то глубоко в глотке, превратившись в беззвучный, давящий ком. Я не плакала. Слезы, казалось, испарились, выжженные ледяным ужасом. Я просто перестала дышать. Сознание сузилось до размеров этого зловещего, светящегося прямоугольника, до этих черных, бездушных букв, складывающихся в самое страшное предложение в моей жизни. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и я не могла протолкнуть его в легкие.

Погиб. Кома. Юра.

Имя, которое стало для меня синонимом надежды. Голос из будущего, который смеялся, шутил, поддерживал меня. Руки, которые учились брать аккорды. Глаза, которые, как он говорил, видели в моих волосах солнечный свет. Всё это — живое, теплое, настоящее — теперь упиралось в два леденящих душу слова. Погиб. Кома. Он был таким живым. А теперь... теперь его, по сути, не было.

Я молча, движением автомата, протянула телефон Максу. Пальцы были одеревеневшими, нечувствительными. Он взял его, его взгляд скользнул по экрану, и я увидела, как его обычно невозмутимое, сосредоточенное лицо медленно, но верно теряет краски, становясь землистым, почти серым. Его губы плотно сжались в тонкую, белую ниточку.

— Вот куда он пропал, — тихо, почти беззвучно произнес он, и в его голосе впервые за все наше знакомство прозвучала не научная констатация, а человеческая, неподдельная тяжесть. — Он не мог тебе написать. Физически не мог. Он... его там нет.

Последующие дни слились в один сплошной, беспросветный кошмар наяву. Я была пустой оболочкой, механизмом, лишенным души. Я механически ходила по квартире, откликалась на вопросы папы односложным «нормально» или «устала», когда он с тревогой в голосе спрашивал, что со мной. Я почти не ела. Любая пища, даже любимое папино пюре, вставала в горле мертвым, безвкусным комом, вызывая тошноту. Я почти не спала. Стоило мне закрыть глаза, как передо мной с кинематографической четкостью возникала чудовищная картина: перевернутая, искореженная фура, разбитое стекло, асфальт, усеянный осколками, и его лицо — бледное, окровавленное, безжизненное — такое, каким я его представляла в самых страшных своих фантазиях. Тот самый блеск, та самая искра жизни, что зажглись в моих глазах после наших ночных разговоров, после его неловкого комплимента, померкли, уступив место тусклой, безжизненной пустоте, как у выброшенной на берег рыбы.

Мы с Максом виделись теперь каждый день после школы. Он, как одержимый, рылся в своих статьях и книгах, строил безумные теории, чертил на моей старой школьной доске загадочные схемы и формулы, в которых я не понимала ровным счетом ничего.

— Кома — это не смерть, — твердил он, бегая по комнате взад-вперед, как загнанный в клетку зверь. — Это пограничное состояние. Мозг жив, нейронные связи, возможно, функционируют, но связь с телом, с внешним миром нарушена. Чем дольше он находится в этом состоянии, тем выше риск необратимых изменений. Смерти мозга. Или... того хуже — вегетативного состояния. Судьба, время — это система с жесткой обратной связью. Если мы попытаемся ее обмануть, грубо вмешаться, вытащив его из этой аварии, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Временной парадокс может «вытолкнуть» наружу другую, еще более страшную катастрофу. Может пострадать кто-то другой, невинный. Может, всё станет только хуже. Мы играем с огнем, Люба.

— Что мы можем сделать? — спрашивала я, и мой голос звучал хрипло, безнадежно и глухо, как будто доносился из глубокого колодца. — Мы не врачи. Мы не волшебники. Мы не можем прийти в больницу через два года и вытащить его из комы. Мы не можем его вылечить.

Макс резко остановился посреди комнаты и посмотрел на меня с новым, лихорадочным, почти безумным блеском в глазах. Казалось, он только что совершил величайшее открытие в своей жизни.
— А зачем ждать два года? — произнес он, и его слова прозвучали как гром среди ясного неба. — Зачем лечить следствие, если можно устранить причину? Причина аварии — не фатальное, мистическое стечение обстоятельств. Причина — он. Он сел в ту машину в тот день. В день своих экзаменов. Устраним причину — не будет и следствия. Не будет аварии.

Я смотрела на него, не понимая, медленно соображая, мозг отказывался воспринимать очевидное.
— Как? Как мы можем это сделать? Мы же не можем отменить его экзамены!

— Мы подойдем к нему! — Макс сказал это с такой уверенностью, будто предлагал сходить в магазин за хлебом. — К «прошлому» Юре. Не к тому, с которым ты переписывалась все эти недели, а к тому, который сейчас, в твоем настоящем. К тому, который хмурый, злой и недоверчивый. Мы найдем его. Мы расскажем ему всё. Покажем эти новости. Мы предупредим его, чтобы он через два года, в тот самый роковой день экзамена, ни под каким предлогом не садился в машину с отцом. Никогда. Никуда.