В разное время

Глава 22

Юра

27 июня

Сначала не было ничего. Ни вспышки, ни звука, ни даже призрачного ощущения границ собственного тела. Только бесконечная, густая, бархатистая тьма, поглощающая всё и вся. Она не была простым отсутствием света; это была живая, дышащая субстанция, которая обволакивала, проникала в самую суть, заполняла каждую крупицу того, что когда-то было мной. Я был пылинкой, затерянной в космическом холоде межзвездной пустоты. Я не падал и не летел — я просто был, вернее, почти не был, медленно растворяясь в этом абсолютном ничто, теряя последние следы самого себя.

Потом, сквозь непроглядную толщу небытия, пробилось первое смутное ощущение — осознание того, что «я» еще существует. Оно было слабым, мигающим, как последняя искорка на угасающем фитиле. Я попытался пошевелить рукой, ногой, хотя бы одним пальцем — и не почувствовал ровным счетом ничего. Не онемения, а полного, абсолютного отсутствия ответа, будто тело навсегда отделилось от сознания. Мое физическое «я» стало чужим, тяжелым, как каменный саркофаг, в который меня замуровали заживо. Я был заперт внутри собственного черепа, в тесной, темной скорлупе, за пределами которой не было ничего, кроме безмолвной, бесконечной ночи.

И тогда пришел холод.
Он подкрался не снаружи, а поднялся из самых потаенных глубин того, что осталось от моей души. Это был не зимний холод, от которого можно укрыться в теплой комнате. Это был холод открытого космоса, вакуума, вымораживающий саму суть жизни, самую волю к существованию. Он сковывал не кожу, а память, желания, саму способность чувствовать. Он был тихим, безжалостным и неумолимым, как само дыхание смерти. Мне казалось, что ледяные кристаллы образуются на моих мыслях, замедляя их, делая ломкими и бессмысленными. Цепями стали не воображаемые оковы, а это всепроникающее ощущение стужи, тянущее меня вниз, в бездонный, беззвучный колодец забвения. Каждое мгновение в этой тьме делало его объятия все теснее, а сам я становился все меньше, тише, прозрачнее, готовый вот-вот исчезнуть навсегда.

Но в этой кромешной, леденящей душу пустоте была одна-единственная аномалия. Одна точка.
Тепло.
Оно было едва уловимым, далеким, словно свет одинокой звезды, до которой миллионы световых лет. Но оно было. Это было не физическое тепло, а нечто иное — эмоциональное, духовное, исходящее из самого сердца вселенной. Оно пульсировало ровным, спокойным ритмом, словно второе сердце в этом царстве мертвой материи. Оно было до боли знакомым, вызывающим щемящее чувство тоски по чему-то утраченному, по чему-то такому важному, что я не мог вспомнить, но что цеплялось за самые глубины моей души. Оно звало меня. Манило. Было моим единственным маяком в этом шторме небытия, последней тонкой нитью, еще связывающей меня с тем, что я когда-то называл жизнью.

Я из последних сил, собрав всю свою волю, попытался дотянуться до него. Не руками — их не было, не телом — оно было мертвым грузом. Всем своим иссякающим сознанием, всей искрой «я», что еще теплилась внутри. Я представлял, как плыву к этому свету, как пробиваюсь сквозь густую, как смола, тьму, как растапливаю ледяные оковы силой одного лишь желания. «Доползти, — умолял я сам себя. — Хотя бы немного. Сделать хотя бы один шаг». Но лед сковывал мою волю. Цепи апатии и отчаяния были прочнее титана. Каждая мысленная попытка сдвинуться с места отзывалась невыносимой, всесокрушающей усталостью, тяжестью в тысячу тонн, давящей на то, что когда-то было моей душой. Я был бабочкой, пришпиленной булавкой к бархату вечной ночи, а тепло оставалось там — недостижимое, манящее, обещающее спасение, которое я не мог получить.

И тьма начала говорить. Не голосом, а тихим, настойчивым, обволакивающим шепотом, который рождался прямо в моем сознании, становясь его частью.
«Зачем бороться?» — шептала она, и ее голос был сладким, убаюкивающим, полным ложного утешения. «Посмотри, как тут спокойно. Тишина. Никакой боли. Никаких упреков. Никаких провалов и разочарований. Ты устал. Я вижу, как ты устал. Просто отпусти. Это так легко. Разожми пальцы. Перестань цепляться за этот призрачный, обманчивый огонек. Он тебя только мучает, не давая покоя».

И я чувствовал, как поддаюсь. Моя воля таяла, как кусочек сахара в ледяной воде, растворяясь без следа. Холод проникал все глубже, замораживая воспоминания, стирая лица и голоса. Лицо мамы стало размытым пятном. Голос отца — отдаленным эхом, теряющимся в гуле ветра. Ощущение беговой дорожки под ногами, упругий удар мяча, запах свежескошенной травы и пота — все это превращалось в блеклые, беззвучные картинки, лишенные цвета, запаха и эмоций. Забвение было таким соблазнительным. Оно сулило покой. Вечный, безмятежный, ничего не значащий покой, где нет ни боли от родительских упреков, ни страха перед будущим, ни этой душераздирающей, щемящей тоски по чему-то, что я уже не мог вспомнить, но что было важнее самой жизни.

Но тут, в самом эпицентре этого распада, в сердцевине ледяного хаоса, вспыхнуло одно-единственное имя. Ярче того далекого тепла. Оно пронеслось сквозь ледяную пустыню моего сознания, как падающая звезда, оставляя за собой шлейф огня и памяти.
Люба.

Оно не было просто словом, набором звуков. Оно было взрывом. Взрывом цвета в черно-белом мире. Взрывом чувства в ледяной пустоте. С этим именем в меня ворвалась буря ощущений: звук ее смеха в наших переписках, тепло, исходившее от ее слов, когда она говорила, что верит в меня, когда шутила над моими неуклюжими попытками играть на гитаре. Яркий, сотканный из света образ ее «соломенных» волос, который я сам себе придумал, но который казался теперь реальнее всего на свете. Я вспомнил обещание, данное самому себе. Вернуться. Написать ей. Сказать ей… сказать ей то самое, главное, что не решался сказать все эти дни, прячась за разговорами о музыке и гитаре, за маской неуверенного подростка.