В разное время

Глава 24

Любовь
8 июля

Осознание не рухнуло на меня внезапной лавиной. Оно проросло сквозь толщу отчаяния медленно и неотвратимо, как первый, хрупкий, но невероятно упрямый росток, пробивающийся сквозь трещину в асфальте. Оно не вытеснило боль и страх — оно впитало их в себя, переплавило в нечто иное, тяжелое и ясное, что заполнило меня целиком, до самых кончиков пальцев, до последней клеточки.

Я сидела на полу в своей комнате, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. За ним был обычный вечер, обычный двор, обычная жизнь, которая казалась теперь декорацией к какому-то чужому, безразличному спектаклю. Я обхватила колени руками, стараясь стать меньше, компактнее, чтобы это новое, всепоглощающее чувство не разорвало меня изнутри. Я глядела в одну точку на ковре, но видела не его ворс, а калейдоскоп наших с Юрой разговоров, что проносился перед моим внутренним взором с мучительной, кинематографической четкостью.

Вот его первое, неловкое сообщение: «Привет. Ты та самая, с рисунком?» Вот его сухие, отточенные как лезвие шутки, над которыми я смеялась в голос, одна в тишине своей комнаты. Вот его увлеченность музыкой — теми самыми редкими, подпольными группами, чьи тексты казались написанными специально для нас, вырванными из самых потаенных уголков наших душ. Это странное, почти мистическое совпадение вкусов, которое не могло быть просто случайностью. Вот его упрямство, его стальная, несгибаемая воля, с которой он боролся с самим собой, с родителями, с целым миром. Его боль от провала на соревнованиях — боль, которую он доверил только мне, девушке по ту сторону экрана. Его глаза на том самом портрете — задумчивые, глубокие, полные какой-то тихой, немой тоски, которую я попыталась уловить карандашом. Его голос, который я никогда не слышала вживую, но который звучал в моем воображении таким родным, таким своим — то усталым, то насмешливым, то невероятно нежным. Его комплимент... тот самый, неловкий и потому самый искренний, о моих «соломенных» волосах. Он заставил меня впервые в жизни подойти к зеркалу и не захотеть тут же отвернуться. Он заставил меня увидеть в них не безжизненную паклю, а то, что может казаться красивым кому-то другому. Ему.

И в этот самый миг, когда воспоминание о его словах обожгло меня с новой силой, всё внутри перевернулось и встало на свои места. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой отзвучали все страхи, все сомнения, вся безнадежность.

Я поняла. Поняла не умом, а всем своим существом, каждой частицей своего «я». Это была не просто симпатия, рожденная от одиночества в ловушке временной петли. Не просто дружеская привязанность двух одиноких душ. Не просто результат общих тайн и взаимной поддержки.

Я любила его.

Любила этого парня из будущего, которого почти не знала вживую, с которым никогда не гуляла, не держала за руку, не слышала его настоящего смеха. Но чья душа, чьи мысли, чья боль и надежды стали для меня открытой книгой, которую я перечитывала снова и снова, находя на каждой странице отголосок собственного сердца. Я любила его силу и его уязвимость. Его железное упрямство и ту спрятанную ото всех нежность, что проскальзывала в его словах. Я любила того человека, которым он стал благодаря нашему общению — более открытого, уверенного, нашедшего в себе силы бороться за свое будущее. И я любила того, кем он был раньше — замкнутого, раненого, злого мальчика, который все равно где-то в глубине носил в себе искру того, кем станет. Я любила его всего. Каждую часть. Прошлую, настоящую и ту, что могла бы быть, если бы...

Мысль о том, чтобы потерять его навсегда, не просто пугала. Она была невыносимой. Она перекрывала всё, как плотина перекрывает реку. Весь страх перед бесконечным днем сурка, всю усталость от борьбы, всю горечь неудач. Она давала какую-то новую, дикую, отчаянную силу. Силу, которая рождалась не из надежды, а из самой безнадежности. Если его можно потерять, значит, за него можно и бороться до самого конца, до полного изнеможения, до последнего вздоха.

И в этот самый момент, когда это новое, огромное чувство окончательно сформировалось внутри, заполнив собой всю пустоту, в дверь постучали. Тихо, почти несмело.

Это был Макс. Я открыла ему, и он вошел, и я сразу увидела, что он не спал, наверное, всю ночь. Его глаза были красными и воспаленными, лицо — осунувшимся, серым от усталости. Он был таким же разбитым, таким же выпотрошенным, как и я. В его руке он сжимал свой планшет, но держал его как-то безвольно, будто этот символ его знаний и рациональности теперь ничего не весил.

— Люба, — начал он, его голос был хриплым и прерывистым. Он опустился на край моей кровати напротив, словно у него не осталось сил даже стоять. — Я... я всё перерыл. Все свои архивы, все теории, даже самые маргинальные, те, что я раньше отвергал как лженауку. Я не нашел ничего. Ни-че-го, что могло бы нам хоть как-то помочь. Наука... моя наука... — он горько усмехнулся, и это прозвучало страшнее слез, — здесь бессильна. Я бессилен.

Он говорил тихо, без своих привычных, уверенных интонаций, без блеска в глазах фанатика, нашедшего новую загадку. В его голосе звучало чистое, неприкрытое поражение. Капитуляция.
— Мы имеем дело не с квантовой физикой, не с теорией относительности. Мы имеем дело с... с судьбой. С чем-то иррациональным. С тем, что не поддается расчетам, формулам и логическим построениям. С тем, во что я никогда не верил.

Он замолчал, нервно теребя край своей потертой куртки. Казалось, ему было невероятно, физически сложно выговорить то, что он собирался сказать дальше. Он смотрел в пол, избегая моего взгляда.
— Есть... есть один вариант. Совершенно ненаучный. Бредовый. Суеверный. Я бы никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не предложил его, если бы... если бы у нас оставался хоть какой-то, даже самый призрачный, другой шанс. Но его нет.

Я смотрела на него, затаив дыхание, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Что он мог придумать? Во что можно было еще удариться?
— Говори, Макс, — прошептала я, и мой собственный голос прозвучал чужим. — У нас... у нас уже ничего нет. Мы на дне.