В разное время

Глава 25

Любовь
8 июля, вечер

Дорога к гадалке была похожа на путь в чистилище. Каждый километр, каждый шаг по пыльной проселочной дороге, усыпанной облупившимися домами, отнимал последние силы. Воздух, густой и сладкий от цветущих лип, казался неподвижным и тяжелым. Макс молчал, уставившись в запыленное окно автобуса, а у меня в животе завязывался такой тугой, болезненный узел, что дышать было трудно. Я, всегда смеявшаяся над суевериями, теперь готова была поверить в любое колдовство, лишь бы оно дало надежду.

Дом Бабы Нины ничем не выделялся среди других – такой же старенький, с облупившейся голубой краской, но палисадник буйствовал жизнью, словно крошечный оазис. Дверь открыла худая, как тростинка, женщина. Ей было лет шестьдесят, но глаза... это были не глаза старухи. Они были молодые, яркие, пронзительные, будто видели насквозь, до самой подкладки души. Она молча, не торопясь, оглядела нас, и ее взгляд на мгновение задержался на мне, отчего по спине пробежал холодок. Без слов она отступила, давая войти.

Внутри пахло сушеными травами, воском и вековой древесиной. В тесной горнице, заставленной сундуками и склянками с подозрительными корешками, царил полумрак. Несмотря на ясный день, на столе, покрытом вышитой скатертью с потускневшими нитками, горели три толстые восковые свечи. Их пламя отбрасывало на стены пульсирующие тени, которые казались живее нас.

— Садитесь, птенцы, — ее голос был низким, прокуренным, с хрипотцой, но в нем чувствовалась странная, безразличная сила. — Зачем пришли? Не за здоровьем, чай. По вам тень ходит. Отчаянием пахнет.

Мы переглянулись. Макс был бледен, его пальцы нервно барабанили по колену. Видно было, что он вот-вот сорвется и убежит. Я, собрав остатки воли, начала говорить. Сбивчиво, путаясь, снова переживая тот ужас. Про день сурка. Про Юру. Про аварию, которая оказалась тупиком. Я показала ей наш чат, ту самую злополучную новость, что висела над нами как проклятие.

Баба Нина слушала, не двигаясь. Ее пальцы с узловатыми суставами медленно, почти ритуально, перебирали потрепанную колоду карт. Когда я замолчала, иссякнув, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Она смотла на пламя, и ее лицо в его отсветах казалось вырезанным из старого дерева.

— Судьба — не нитка прямая, дитятко, — наконец заговорила она, и каждое слово падало в тишину с весом гири. — Она — ткань. Иногда нитки рвутся. Иногда — спутываются в мертвый узел. Вы своей волей, вот этой меткой, — она ткнула длинным, костлявым пальцем в экран моего телефона, будто видя ту самую надпись «Flower любит Ю», — дернули не ту нить. И ткань расползлась.

Она положила колоду на стол. Звук был негромким, но отчего-то окончательным.
— Вы не будущее увидели. Вы его повернули. Заставили течь вспять, к его началу. А река, чтобы вернуться в свое русло, смывает все на своем пути. Мешаете вы. Ваша связь. Ваша встреча — тот самый узел, что стянул прошлое и будущее в тугой ком. И чтобы его распутать... река готова снести того, кто в центре.

Ледяная ясность, страшная и неумолимая, стала подступать ко мне. Я смотрела на нее, не дыша, чувствуя, как сердце замирает в груди.
— То есть... Юра... это я?..

— Он умер не своей смертью, — ее слова были гладкими и холодными, как речной булыжник. — Не в свой день, не в свой час. Свеча его должна была догореть до конца. Вы своей любовью... задули ее.

Что-то внутри меня сломалось. Не громко, а тихо, как ломается тонкая льдинка. Слезы хлынули сами, горячие и беззвучные, оставляя соленые дорожки на губах. Я не пыталась их смахнуть. Макс сглотнул с таким усилием, что это было слышно в тишине. Так вот оно что. Все наши попытки, вся борьба, вся любовь... оказались тем самым топором, что занесла над ним судьба. Я была не спасителем. Я была палачом.

— Что... что нам делать? — выдохнула я, и голос мой был чужим, разбитым.

Баба Нина перетасовала карты с сухим шелестом и медленно, с нажимом, выложила три из них на стол. На них были изображены не привычные валеты и дамы, а странные, пугающие символы: перевернутая башня, река, утекающая в никуда, и двое людей, стоящих спиной друг к другу.
— Путь один. Резать. По живому. Чтобы река потекла правильно, узел нужно не распутать... а разрубить. Разомкнуть круг. Полностью.

— Как? — прошептал Макс, и в его голосе слышалась та же обреченность, что и во мне.

— Забвением, — отчеканила старуха, глядя прямо на меня. — Вы должны забыть друг друга. Обоюдно. До основания. Словно вас и не было никогда в жизни друг у друга.

Мир сузился до размера этой душной комнаты, до пламени свечей, до ее безжалостных глаз. Я представила себе его лицо. И мысль о том, что я могу стереть его, а он — стереть меня... это было страшнее любой физической боли. Это была смерть при жизни. Убийство наших воспоминаний, наших тайных шуток, того чувства, что согревало меня даже в самый холодный отчаянье день.

— Нет, — простонала я, сжимая голову руками, будто пытаясь удержать в ней его образ. — Я не могу. Не могу его забыть. Не могу позволить, чтобы он забыл меня. Это... это хуже.

— Тогда он умрет, — отрезала Баба Нина, и в ее голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Окончательно. Навсегда. И его отец тоже. Выбирай, дитятко. Вспоминать будет нечего. Мертвых не любят. Их оплакивают.

Мы вышли от нее, будто побитые. Я не помнила дороги домой. Последующие два дня прошли в слезном угаре. Я не ела, не пила, просто лежала, уставившись в потолок, и в голове у меня стучало, как набат: «Забвение или смерть. Забвение или смерть».