В разное время

Глава 26

Юра
9 июля, ночь

Холод.

Он был не просто вокруг. Он был внутри, вытеснив всё остальное. Он кристаллизовался в моих костях, превращая их в хрупкий лед. Он пульсировал в крови, замедленной, как смола, обещая вечный покой, который был всего лишь иным именем для небытия. Я падал. Или лежал. Или просто был. Не имело значения. Время сломалось, рассыпалось на ледяную пыль, и я существовал в этом вакууме, где единственной реальностью была всепоглощающая стужа, пожиравшая меня изнутри.

Ледяные оковы, сковывавшие мою сущность, не просто сжимались — они врастали в меня, как корни ядовитого растения, становясь частью моего существа. Каждая попытка пошевелиться, вспомнить что-то, кроме этого мрака, отзывалась оголенно-нервной болью, такой яркой и живой на фоне общего оцепенения, что я тут же замирал, предпочитая онемение.

А тьма… она не была пустотой. Она была живой. Она обволакивала меня, плотная, вязкая, как чёрный шелк савана, и шептала. Её шепот просачивался прямо в мозг, мимо ушей. Он был ласковым, убедительным, единственным, что имело смысл в этом забвении.

«Отпусти… — шелестела тьма. — Видишь, как легко? Не нужно больше держаться. Не нужно помнить. Вспомни, как ты устал. Здесь тихо. Здесь больше нет боли».

И я устал. О, Боги, как я устал. Держаться за что-то было невыносимой мукой. Тот далекий огонек, за который я когда-то цеплялся — смутное воспоминание о тепле, о свете, — теперь был лишь крошечной булавочной головкой где-то на краю вселенной. Он уже не согревал. Он лишь мучил меня, напоминая о том, что когда-то я был другим. Что когда-то я чувствовал. Теперь же это чувство было похоже на старую, стертую фотографию — я знал, что на ней что-то было, но не мог разобрать что.

И я почти согласился. Почти. Моя воля, тот самый внутренний стержень, что когда-то делал мной, истончился до нервной ниточки. Ещё секунда, ещё один миг — и она лопнет. Я чувствовал это.

Но однажды… что-то дрогнуло.

Сначала я не понял, что произошло. Возможно, это была игра разума, последняя вспышка нейронов перед окончательным угасанием. Но нет. Холод… содрогнулся. Словно где-то в самом сердце мироздания ударили в гигантский колокол, и звуковая волна, беззвучная, неосязаемая, прошла сквозь всю толщу моего ледяного гроба. Это была не вибрация воздуха — это была вибрация самой реальности.

И в тот же миг всё изменилось.

Тепло. Оно не просто появилось. Оно нахлынуло. Оно плыло ко мне сквозь пустоту, не просто рассеивая мрак, а пожирая его. Это был не свет лампы, а свет квазара, рвущий бархатную тьму в клочья. От него слезились глаза, которых у меня не было. От него трещал лёд, сковавший мою душу.

И в этом сиянии начало проступать… нечто.

Сначала — просто форма. Размытый силуэт, будто сквозь запотевшее стекло. Потом детали. Очертания плеч, наклон головы… Сердце, которое я считал замороженным и мёртвым, рванулось в грудной клетке, которой не существовало, с такой силой, что я закричал от боли. Боли живой, настоящей.

Я увидел её.

Любу.

Это была она. Не призрак, не воспоминание, не нарисованный образ. Она была настоящей. Плотной. Реальной. Она была соткана из света, но я видел всё — каждую ресничку, тень от её длинных прядей, лёгкую рябь на поверхности её сияющего платья. Её волосы… они и правда переливались, как я когда-то, в шутку, сказал ей — не солома, а жидкое золото, ореол, плавающий вокруг её головы. А её глаза… её огромные, бездонные глаза были полны слёз. Они смотрели на меня с такой вселенской тоской, с такой бездонной любовью, что моё ледяное сердце не выдержало и треснуло.

— Юра…

Её голос. Он обошёл уши, он родился прямо у меня в груди, отозвавшись в каждой оттаявшей клетке. Он был тихим, срыввающимся, полным слёз, которые она не могла сдержать. И в нём была такая знакомая, такая родная нежность, что ледяные оковы на моих запястьях, лодыжках, вокруг сердца, затрещали, как тонкое стекло.

Нет. Нет, это невозможно. Не может быть.
Я собрал всё, что осталось от меня — все ошмётки воли, все обрывки памяти, всю ярость отчаяния. Я потянулся к ней. К этому свету. К этой боли. К этой любви.

Цепи впились в меня с новой, нечеловеческой силой, пытаясь удержать, вернуть в удобное для них оцепенение. Боль пронзила меня, острая, яркая, почти сладострастная в своей реальности. Она кричала, что я разрушаю себя. Но я не остановился. Я не мог. Я должен был дотронуться. Должен был доказать себе, что это не мираж, не последний бред умирающего сознания.

И вот… мои пальцы. Вернее, призрачное подобие того, что когда-то было моими пальцами, коснулось её щеки.

Тепло.

Настоящее, физическое, живое тепло. Оно обожгло меня, как раскалённый металл. Оно побежало вверх по руке, растапливая лёд в венах, заставляя онемевшие нервы кричать от шока возвращения к жизни. Я почувствовал под подушечками пальцев влагу её слёз. Они были горячими. Острее любого пламени.

Я не сдержался. Я рухнул к ней, обнял её. Она была хрупкой, почти невесомой в своих сияющих одеждах, но в её объятиях была сила, способная вырвать меня из лап самой смерти. Она вжалась в меня, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Её слёзы текли по моей шее, и каждая капля была как капля расплавленного золота, выжигающая мертвые участки моей души, заставляя её снова чувствовать. Боль. Радость. Любовь. Страх.