В разное время

Глава 27

Любовь
Настоящее

Иногда мир будто выцветает. Не полностью, нет. Солнце все так же слепит глаза, листва шелестит под ногами, а кофе в моей крутке пахнет все тем же горьковатым уютом. Но краски становятся приглушеннее, будто кто-то взял и убавил насыщенность на огромном экране, на котором идет фильм под названием «Моя жизнь». И главное — я не могу понять, когда это случилось. Что-то стерлось, выпало, как страница из старого блокнота, и я даже не помню, что было на ней написано.

Все началось с того, что я проснулась в своей комнате, в папиной квартире, в конце августа. Первая мысль была странной и необъяснимой: «А где я?» Не в смысле места, а в смысл… состояния. Я лежала и смотрела на потолок, на знакомую трещину в форме дракона, и чувствовала себя абсолютно пустой. Как будто я — это большой, просторный дом, из которого внезапно вынесли всю мебель. Остались только стены и гулкое эхо.

Мама сказала, что я просто переутомилась после выпускных и поступления. Папа хмурился и предлагал сходить к врачу, но я отмахивалась. Со мной же все в порядке. Я помню школу. Помню, как мы с Катей и Иркой красили забор у стадиона и чуть не были пойманы завуче. Помню, как сдавала экзамены, как волновалась. А потом… потом наступает провал. Июнь, июль и почти весь август — это белое шумное пятно. Как будто я проспала два месяца очень крепким, без сновидным сном. Иногда мне кажется, что я должна что-то помнить. Что-то важное. Щемящее. Но в памяти — лишь тихий свист ветра в пустоте.

Поступление в колледж искусств стало для меня единственным якорем. Я подала документы еще весной, и пришел положительный ответ. Специальность — «Графический дизайн и анимация». Папа, увидев мое имя в списках, прослезился. Он обнял меня так крепко, что затрещали ребра, и прошептал: «Моя девочка, художница». Мы с ним стали жить вместе. Квартира у него небольшая, двушка в панельной хрущевке, но мне в ней уютно. Моя комната выходит во двор, где растет старая, раскидистая береза. И главное — колледж был в двадцати минутах ходьбы. Никаких часов в душных автобусах.

Первого сентября я стояла перед главным корпусом и не могла поверить своим глазам. Я знала, что колледж большой, но не представляла его ТАКИМ. Это был не просто дом, это был целый город в городе. Комплекс из нескольких огромных зданий, соединенных стеклянными переходами, похожими на хрустальные мосты. Главный корпус взмывал вверх этажами из стекла и бетона, отражая в себе осеннее небо. Рядом стояло более старое, кирпичное здание с массивными колоннами — там, как я потом узнала, был строительный факультет. Чуть поодаль виднелся современный спорткомплекс с овальной крышей — царство будущих физруков и тренеров. А наше, художественное отделение, ютилось в самом сердце этого лабиринта, в пятиэтажном особняке позапрошлого века, который называли «Старый дворец». Говорили, что когда-то там жил какой-то купец, обожавший искусство.

Вокруг кипела жизнь. Толпы студентов неслись по аллеям, сгрудились у расписаний, смеялись, звали друг друга. Воздух гудел от десятков голосов, смеха, отзвуков музыки из открытых окон. Пахло свежескошенной травой, бетонной пылью и… бесконечными возможностями. Я стояла, вжавшись в спину, и чувствовала себя букашкой, забредшей в муравейник гигантов. Было и страшно, и невероятно интересно.

— Люба! Ты чего застыла, как монумент скорби? — чей-то веселый голос выдернул меня из оцепенения.

Я обернулась. Ко мне бежали, размахивая рюкзаками, Катя и Ирка. Мы все поступили сюда же. Катя — на дизайн интерьера (ее мания расставлять мебель по фэн-шую нашла свое применение), а Ирка, недолго думая, подала на театрально-декорационное искусство. Видеть их знакомые лица здесь, в этой новой вселенной, было невероятным облегчением.

— Я просто… масштабы поражают, — честно сказала я.

— Да ладно тебе, — Катя хлопнула меня по плечу. — Главное — не заблудиться. Я уже слышала, что один парень с IT-шного факультета в прошлом году два часа искал выход из главного корпуса. Его нашли в подвале у котельной, он пытался по Wi-Fi вызвать подмогу.

Мы засмеялись, и лед внутри меня немного растаял. С ними все казалось проще.

Первые недели учебы пролетели как один сумасшедший, яркий, немного хаотичный день. Наше художественное отделение было миром со своими законами. Войдя в «Старый дворец», ты попадал в другое измерение. Воздух был пропитан запахом краски, скипидара, древесины и старой бумаги. Из-за дверей доносились обрыки музыки — кто-то слушал классику, кто-то тяжелый рок. Студенты сновали по коридорам, неся холсты, рулоны бумаги, гипсовые слепки и банки с кистями. На всех были фартуки или халаты, испещренные многоцветными подтеками, как боевые шрамы.

Учеба была не то, чтобы я ожидала. С одной стороны, нас грузили скучнейшей теорией — история искусств, цветоведение, перспектива. Сидеть в душной аудитории и слушать про то, как отличать барокко от рококо, когда за окном кипела жизнь, было настоящим испытанием. Но были и практические занятия, ради которых стоило терпеть все остальное.

Наш «основной» преподаватель, Анатолий Сергеевич, был человеком-легендой. Ему было под семьдесят, он носил бархатный пиджак, даже когда было +25, и курил трубку с вишневым табаком прямо в мастерской, утверждая, что «дым скрашивает убогость студенческих этюдов». Он был саркастичен, язвителен и невероятно талантлив.

Помню наш первый серьезный урок живописи. Мы писали натюрморт — гипсовый куб, шар и драпировка.

— Дети мои несчастные, — голос Анатолия Сергеевича разносился по мастерской, пока он обходил наши мольберты. — Что это? У вас шар похож на картофелину, измученную фитофторозом. А куб… Боже правый, да он у вас заваливается, как пьяный матрос на берегу! Держите плоскость! Чувствуйте форму!