В разное время

Глава 28

Юра
Настоящее

Иногда мне кажется, что я родился заново. Не в метафорическом смысле, а в самом прямом. Один день я был одним человеком, а на следующий — уже другим. Вернее, между этими двумя людьми пролегла пропасть в два месяца, залитая густым, непроницаемым белым туманом. Я не помню, как меня привезли в больницу. Не помню, как впал в кому. Не помню ничего, что случилось за те шестьдесят с лишним дней до аварии.

Проснулся я от звуков. Глухих, механических, ритмичных. Это бился мой пульс на мониторе. Потом пришло осознание тела — тяжелого, ватного, не своего. Как будто меня залили в чужую, неподъемную форму из свинца. Я попытался пошевелить рукой, но откуда-то издалека донесся лишь слабый, едва заметный сигнал. Глаза не открывались, веки были налиты бетоном. Я существовал где-то между сном и явью, в полусознательном состоянии, где единственными островками реальности были этот звук «бип-бип-бип» и приглушенные голоса.

— Юра… Юра, ты слышишь меня? Сынок…

Это был голос отца. Он был хриплым, сдавленным, и в нем дрожала такая боль и такая надежда, что даже сквозь оцепенение мне стало невыносимо горько. Я пытался отозваться, но не мог. Только палец на правой руке дрогнул, подчиняясь чудовищному усилию воли.

Потом были недели, которые слились в одну долгую, мучительную процедуру. Выход из комы — это не красивая сцена из фильма, где герой открывает глаза и улыбается. Это медленное, пошаговое возвращение из небытия. Сначала — умение дышать без аппарата. Каждый вдох был победой. Потом — глотать. Простую воду. Она казалась огнем. Потом — шевелить пальцами, кистями, ногами. Мое тело, когда-то сильное, подчинявшееся мне с легкостью, стало моим врагом. Мышцы атрофировались, связки деревенели, каждое движение отзывалось пронзительной, жгучей болью.

Самым страшным была не физическая слабость, а ощущение потери контроля. Я, всегда полагавшийся на свое тело, как на надежный инструмент, вдруг оказался заперт в нем, как в сломанной машине. Я лежал и смотрел на свои худые, почти прозрачные руки и не мог поверить, что они мои.

Папа был со мной каждый день. Он стал старше, его лицо покрылось новыми морщинами, но в глазах горел какой-то новый, стальной огонь.
— Ничего, сынок, — говорил он, массируя мои онемевшие мышцы. — Вместе вытянем. Я же тебя в первую секцию привел, помнишь? Ты плакал, что штанга тяжелая. А теперь что? Чемпион. И это преодолеем.

Он не говорил о маме. И я не спрашивал. Ее отсутствие в палате было красноречивее любых слов. Позже, когда я смог более-менее связно говорить, он, глядя в пол, тихо сказал: «Ее больше нет, Юр. В тот же день.» И все. Больше ни слова. Мы оба научились жить с этой дырой, не глядя в нее.

Самым сложным после комы оказалась не физиотерапия, хотя она была адом. Адом была когнитивная реабилитация. Мозг, проспавший столько времени, работал с перебоями, как старый компьютер с битой оперативкой.

Психолог, молодая женщина с добрыми, но неумолимо настойчивыми глазами, показывала мне карточки.
— Юра, назовите, что вы видите.
Я видел яблоко. Простое, красное яблоко. А слово вертелось где-то на кончике языка, ускользающее, как рыба. «Я… я…» — и тишина. Я сжимал кулаки от бессилия, чувствуя, как горит лицо.

Она заставляла меня читать простейшие тексты. Буквы прыгали перед глазами, слова распадались на слоги, не складываясь в смысл. Я помнил, что умею читать. Я знал, что это за буквы. Но связь между зрением и пониманием была разорвана.

И самое главное — та самая дыра. Два месяца. Белое пятно. Психолог осторожно пыталась копнуть.
— Юра, что вы помните перед аварией? Лето. Июнь. Июль.

Я закрывал глаза и видел… ничего. Стену из густого молочного тумана. Иногда в этом тумане мелькали обрывки чего-то. Чувство… сильного, щемящего волнения. Словно я ждал чего-то очень важного. Или чувство тепла. Словно чье-то прикосновение. Но это были не образы, не воспоминания, а лишь смутные эмоциональные эхо, без источника. Я пытался сосредоточиться, вглядеться в туман, и тогда начинала раскалываться голова.

— Не надо форсировать, — говорила психолог. — Память — тонкий механизм. Она может вернуться. А может и нет. Не зацикливайтесь.

Но как не зацикливаться? Как смириться с тем, что кусок твоей жизни, пусть и короткий, просто вырван? Кто я был в те два месяца? Что делал? С кем общался? От этого зависела вся моя жизнь, все мои планы.

А планы были. Еще до… до всего этого, я подал документы в Большой Городской Колледж, на факультет физической культуры и спорта. Я всегда хотел быть тренером. Не чемпионом, а именно наставником. Тем, кто помогает другим раскрыть их потенциал. Но после аварии об учебе не могло быть и речи.

Мой лечащий врач, суровый мужчина лет пятидесяти, осматривая меня в конце августа, развел руками.
— Месяца интенсивной терапии, Юрий. Потом посмотрим. О колледже на ближайшее время забудь.

Папа, услышав это, сжал губы. Он только-только запустил свою новую фирму, небольшой логистический склад на окраине города. Это была его мечта, его шанс начать все с чистого листа после смерти мамы. Он работал по восемнадцать часов в сутки. И теперь еще я… его обуза.

— Не говори ерунды, — отрезал он, когда я попытался заикнуться, что, может, не стоит с колледжем заморачиваться. — Учиться будешь. Я не для того тебя из больницы вытаскивал, чтобы ты по углам сидел.

Он нашел выход. В двух минутах ходьбы от главного корпуса колледжа сдавалась небольшая однокомнатная квартира в старом кирпичном доме. Папа, недолго думая, снял ее.
— Будешь жить один, — заявил он. — Справляться. Я буду приезжать, когда смогу. Помогу перевезти вещи. А так — твоя территория. Твоя ответственность.