В разное время

Глава 29

Любовь

Настоящее

Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду тосковать по скучным лекциям по истории искусств, я бы рассмеялась ему в лицо. Но сейчас, в четыре часа утра, с тремя кривыми карандашами в одной руке и стирающей резинкой в другой, я готова была продать душу за возможность просто сидеть и конспектировать чьи-то умные слова. Хоть бы про барокко! Хоть бы про рококо! Лишь бы не это.

«Это» называлось «Интенсив по академическому рисунку». Слово «интенсив» было сказано слишком мягко. Это был ад. Концентрационный лагерь для художников. С начала октября все второстепенные предметы отошли на задний план, и наша жизнь сузилась до размеров мастерской с высокими потолками, вечно заляпанной гипсом и краской.

Анатолий Сергеевич, наш гуру и мучитель, преобразился. Исчез его бархатный пиджак, замененный на промасленный холщовый халат. Исчезла ирония в голосе, ее сменила холодная, безжалостная требовательность.

«Дети, — говорил он, обходя наши мольберты, и в его голосе звенела сталь. — Забудьте всё, что вы думали о красоте. Забудьте о вдохновении. Сейчас вы не художники. Вы — чернорабочие от искусства. Ваша задача — поставить глаз и руку. Ваш карандаш должен стать продолжением вашего мозга. Я хочу видеть не эмоции, а правильные плоскости. Чувствовать не душу модели, а её массу, её вес, её архитектонику».

Мы рисовали гипсовые розетки. Потом — гипсовые орнаменты. Потом — гипсовые части лица. Нос Давида. Губы Аполлона. Ухо Венеры. Целыми днями мы смотрели на белоснежные гипсовые слепки, выискивая полутени, рефлексы, блики. Воздух в мастерской гудел от концентрации и пах грифелем и потом. По полторадцать часов в сутки. Каждый день.

Моя рука болела. Спина затекала в одной позе. Глаза слипались. А работы всё прибывало. К концу первой недели интенсива у меня скопилась стопка из двадцати пяти рисунков, которые нужно было сдать на проверку. И это был только первый этап.

Катя, обычно неугомонная и веселая, сидела, уткнувшись лбом в мольберт.
— Я больше не могу видеть этот нос, — простонала она, глядя на гипсовый нос Давида, который был у нее натурщиком уже третий день. — Он мне снится. Он преследует меня. Я чувствую его взгляд.

Ирка, пытавшаяся поймать хитрую завитушку гипсового аканта, вдруг резко встала и начала топать ногами по полу, сжимая и разжимая кулаки.
— А-а-а-а! Не получается! Он кривой! Он специально кривой!

Я молча смотрела на свой лист. Я рисовала ухо. Простое, классическое, гипсовое ухо. И оно было похоже на высохшую сморчковую гриба. Все попытки передать объем проваливались. Тени ложились грязными пятнами, бумага затерлась до дыр в попытках стереть огрехи. Чувство бессилия накатывало волнами, холодными и липкими. Я была на грани. Еще немного — и я бы расплакалась от усталости и отчаяния.

И тут случилось нечто прекрасное. Парень с соседнего мольберта, тихий и незаметный Артем, которого мы звали Темой, вдруг тихо сказал:
— А давайте… а давайте сделаем ему сережку.

Он взял свой карандаш и быстрыми, точными движениями нарисовал на гипсовом ухе Венеры огромную, брутальную серьгу-тоннель. Эффект был мгновенным. Мы все, как по команде, рассмеялись. Смех был нервным, истеричным, но это был смех. Потом кто-то пририсовал нашему аканту злобные глазки и ухмыляющийся рот. Катя изобразила на носу Давида забавные очки в сердечках.

Анатолий Сергеевич застал нас за этим безобразием. Он подошел, долго и молча смотрел на наши «доработки». Мы замерли в ожидании громового раската. Но он лишь хмыкнул.
— Наконец-то в ваших работах появилось хоть какое-то проявление жизни. Жаль, что идиотское. Уберите это и продолжайте работать. Серьга, Королева, кривая.

Мы стерли свои шедевры, но настроение поднялось. Этот маленький бунт спас нас от сползания в пучину безумия. Мы снова взялись за карандаши, но уже без той давящей тяжести.

Но веселье длилось недолго. На следующий день нам объявили, что для успешного завершения семестра и получения допуска к экзаменам, нам нужна не только академическая успеваемость, но и… общественная активность. В колледже был силен Профком студенческого совета, и участие в его жизни приветствовалось и поощрялось.

— Это же добровольно! — сказала я Кате и Ирке, когда мы сидели в столовой, уставшие как собаки после восьми часов рисования.

— В теории, — мрачно ответила Катя, ковыряя вилкой в картофельном пюре. — Но мне Лена с третьего курса сказала, что тем, кто в профкоме не состоит, на экзаменах по специальности занижают оценки. Мол, некомандный игрок, не проявляет инициативы.

— Это бред! — возмутилась я.

— Это жизнь, — вздохнула Ирка. — На декоративке то же самое. Все старшекурсницы там. Говорят, без этого дипломную защитить сложнее. Связи, ты понимаешь.

Мы переглянулись. У нас не было выбора. Взяли листовки с расписанием собраний Профкома.

Профком располагался в одной из комнат главного корпуса. Комната была небольшой, заваленной папками, плакатами, остатками украшений с прошлых мероприятий и пахла старой бумагой и энергией молодости. Нас встретила председатель — девушка с огненно-рыжими волосами по имени Света, с лицом, излучавшим невероятную целеустремленность и легкую усталость.

— Новенькие? Отлично! — она окинула нас оценивающим взглядом. — Руки есть? Голова на месте? Прекрасно. Сейчас как раз подготовка к Осеннему балу. Нужны активные ребята.