В разное время

Глава 30

Юра
Настоящее

Поездка Профкома в соседний город за новым спортинвентарем оказалась на удивление невыносимой. Не то чтобы я был против смены обстановки – после месяцев, проведенных между стерильными больничными стенами, тесной квартирой и шумными аудиториями колледжа, сама идея дороги казалась лекарством. Но всё испортила погода. С утра небо затянуло плотной, серой пеленой, низкие тучи ползли над землей, словно ватные одеяла, пропитанные влагой. Воздух был тяжелым и неподвижным, предгрозовым, хотя грома не было слышно. Он давил на виски, нагоняя ту самую смутную тревогу, что всегда копилась во мне в такие дни.

Автобус был набит под завязку. Студенты с разных факультетов смеялись, кричали, пели песни под гитару. Я сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и пытался отгородиться от этого веселья. Антон, мой неугомонный друг, пытался втянуть меня в разговор, но, увидев мое отрешенное лицо, отстал.

«Не в духе, понятно, – хлопнул он меня по плечу. – Ничего, на месте разойдется».

На месте – в соседнем городке – нас встретил такой же унылый пейзаж: серые пятиэтажки, мокрый асфальт, голые деревья. Склад спортивного оборудования оказался на окраине, огромным ангаром, пахнущим резиной и свежей краской. Пока ответственные из Профкома решали вопросы с документами, нас, «рабочую силу», отпустили погулять на час.

Я побрел по безлюдной улице, застегнув куртку на все молнии. Ветер, которого не было в нашем городе, здесь гулял свободно, срывая с крыш последние пожухлые листья и закручивая их в унылые вихри. Я свернул в небольшой скверик, такой же непримечательный, как и всё вокруг. И тут я увидел их.

Группа студентов из нашего колледжа, с художественного отделения. Я узнал их по размалеванным краской рюкзакам и какой-то особой, творческой небрежности в одежде. Они сидели на скамейках, рисуя. Видимо, у них был свой, «пленэр».

Я бы прошел мимо, не задержав взгляда, если бы не она. Та самая девушка с светлыми волосами. Та, что мелькала в коридорах, чье лицо почему-то цепляло меня. Она сидела чуть в стороне, склонившись над большим скетчбуком, и что-то быстро, уверенно набрасывала карандашом. Ее пальцы двигались с гипнотической плавностью.

Что-то заставило меня замедлить шаг. Какое-то внутреннее шевеление, слабый сигнал из той самой, замурованной части памяти. Я остановился в паре метров от нее, делая вид, что смотрю на голых деревьев.

И тут ветер, мой старый недруг, решил сыграть со мной злую шутку. Резкий порыв вырвал из рук девушки несколько листов, вырванных из скетчбука. Они понеслись по дорожке, прямо к моим ногам.

Я наклонился, чтобы поднять их. Первый лист был с наброском скверика. Второй – с портретом смеющейся подруги. А на третьем…

Я замер, сжимая в пальцах тонкую бумагу. На нем был я.

Не точная копия, а скорее впечатление, эмоция, переданная линией. Я стоял у окна в аудитории, задумчивый, отрешенный, глядящий в дождь. Художница уловила не просто черты – она поймала то самое состояние одиночества и внутренней тяжести, в котором я пребывал последние месяцы. Это был я. Настоящий. Тот, кого я видел каждое утро в зеркале, но не признавал.

И в этот миг что-то случилось. В голове что-то дрогнуло, какая-то шестеренка, проржавевшая от времени, с скрипом провернулась на миллиметр. Не память, нет. Не образы, не лица, не имена. Звук. Тихий, женский смех. Звонкий, как хрустальный колокольчик, и в то же время мягкий, согревающий изнутри. И запах. Сладковатый, цветочный, может быть, краски или духов… я не мог опознать.

Голову резко и мучительно заломило. Я зажмурился, пытаясь ухватиться за этот обрывок, вытащить его на свет, но он растворился так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь ноющую пустоту и усилившуюся боль в висках.

— Эй, отдай, пожалуйста.

Я вздрогнул и открыл глаза. Передо мной стояла она. Блондинка. Ее лицо было выразительным, с большими, светлыми глазами, в которых читалась легкая тревога и… что-то еще. Что-то неуловимо знакомое, будто я видел эти глаза во сне.

— Прости, — пробормотал я, протягивая ей листы. — Ветер…

— Ничего, — она взяла рисунки, и ее пальцы на секунду коснулись моих. На моей коже будто остался легкий, теплый ожог. — Спасибо, что поймал.

Мы секунду смотрели друг на друга. В ее взгляде было странное напряжение, будто она тоже что-то узнавала или пыталась вспомнить. Ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать.

— Люба, пошли! Холодно уже! — позвала ее подруга.

Девушка — Люба — вздрогнула, словно очнувшись, кивнула мне и, развернувшись, пошла к своим.

Я стоял и смотрел ей вслед, все еще чувствуя на кончиках пальцев призрачное тепло ее прикосновения и этот damned запах, что уже улетучился, но след которого все еще витал в воздухе. Кто она? Почему нарисовала меня? И что за обломок прошлого он выбил из меня своим рисунком?

Весь обратный путь в автобусе я провел, уставившись в окно, но на этот раз не видя ничего вокруг. Внутри все кипело. Я пытался собрать в кучу обрывки ощущений: смех, запах, ее лицо. Но они не складывались в картину. Это было как пытаться собрать рассыпанную мозаику в полной темноте.

К вечеру, когда мы вернулись в город, моя голова раскалывалась от бесплодных попыток вспомнить. Тревога и это тянущее, щемящее чувство потери стали невыносимыми. Нужно было бежать. Забыть. Затоптать это странное состояние чем-то другим, чем-то громким, ярким, не оставляющим места для призраков.