В разводе. Вернуть бракованную жену

Глава 1

Сегодня я возвращаюсь домой чуть позже обычного. Осень в Петербурге затянулась дождями — мелкий, липкий, будто небо просто потеет от усталости. Зонт, конечно, забыла на работе, поэтому шарф влажный, волосы прилипают к шее, пальто тяжелее, чем утром. Сумка режет плечо, в ней тетрадки, пособия, какая-то ерунда, которую я всё время таскаю, потому что «вдруг пригодится». В лифте зеркало, и я смотрю на себя мельком — мокрая, усталая, под глазами тени. Но всё равно улыбаюсь себе. Улыбка такая — из привычки, чтобы не выглядеть так, как чувствуешь.

Дверь открывается тихо. Обычно в это время дома пусто, Мирон возвращается ближе к восьми, иногда и позже. Но сегодня — тишина какая-то странная. Свет в гостиной горит.

— Привет, любимый, — говорю, снимая ботинки. — А ты чего так рано?

Голос звучит бодро, почти весело, хотя внутри всё равно остаётся остаточная тревога дня. Всегда ведь есть какой-то фон усталости, какой-то тонкий слой недосказанности между нами, но я стараюсь не давать этому значения. Семнадцать... нет, восемнадцать лет вместе — это же почти вся взрослая жизнь. Бывают периоды тишины, это нормально.

Он сидит на диване. Спина прямая, локти на коленях, руки сцеплены. Телевизор выключен. Редкость. Мирон не из тех, кто просто так сидит в тишине. Обычно или новости, или звонки, или ноутбук. А сейчас — просто сидит.

Я замолкаю на полуслове. Чувствую, что что-то не так.

— Что случилось? — спрашиваю, осторожно ставлю сумку на пол. — Ты в порядке?

Он поднимает голову, смотрит прямо. Спокойно. Даже слишком.

— Нам поговорить надо.

Простые слова, но как-то сразу холодно становится. Пальцы сами ищут пуговицы на пальто, будто нужно за что-то держаться.

— О чём? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что-то случилось на работе?

— Нет. — Он делает вдох, как перед прыжком в холодную воду. — Просто... я с тобой развожусь.

Эти слова не сразу доходят. Сначала я просто стою. Кажется, будто кто-то шепчет издалека, неразборчиво. Воздух становится густым, звуки пропадают. Потом понимаю, что слышала правильно.

— Что? — спрашиваю глупо, потому что мозг не принимает. — Что ты сказал?

— Я с тобой развожусь, Надя.

Я машинально снимаю пальто, аккуратно вешаю на крючок. Так делают, когда хотят оттянуть момент. Сажусь в кресло напротив. Руки дрожат.

— Ты... шутишь, да?

Он качает головой.

— Нет. Не шучу.

Глаза его спокойные, без злости. И это самое страшное. Если бы он кричал, ругался, обвинял — можно было бы спорить, защищаться. А тут — просто тишина и спокойствие. Как будто он уже где-то далеко, не здесь.

Я чувствую, как что-то внутри сжимается. Горло сухое.

— Почему? — спрашиваю наконец. — Мы же... у нас всё было нормально.

Он чуть усмехается уголком губ.

— Нормально — это не значит хорошо.

Мне кажется, что я теряю равновесие, хотя сижу. Комната будто наклоняется. На секунду хочется встать, взять его за руку, потрогать — вдруг это всё неправда, вдруг он просто злится. Но он не злится. Он просто всё решил.

— Я люблю другую, Надя, — говорит он спокойно, почти тихо. — Прости.

Сначала кажется, что я ослышалась. Потом понимаю, что нет. Эти слова — как лезвие, тонкое и холодное.

— Другую... — повторяю, будто пробую на вкус. — И давно?

— Не важно.

Мирон встаёт. Подходит к окну. Смотрит вниз, на мокрые огни. Говорит, не оборачиваясь:

— Квартиру тебе оставлю. Машину тоже. И накопления на счёте. Я всё оформлю, не переживай. Ты нуждаться не будешь ни в чем, Надя. Но так больше не могу.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что, если сейчас заговорю — сорвусь, закричу, начну плакать, а я не хочу, чтобы он это видел.

Он продолжает:

— Ты была хорошей женой. Просто... я устал.

Я долго молчу. Просто сижу и смотрю, как он стоит у окна, руки в карманах. В свете торшера его волосы кажутся светлее, чем обычно. Всё до боли знакомо — эта спина, этот силуэт. И в то же время — чужое всё, уже не моё.

Он отворачивается, будто не может выдержать мой взгляд. Говорит устало:

— Вещи мои заберут на днях. Я не стану перед глазами маячить. Так будет проще.

Я улыбаюсь — неосознанно, нервно.

— Проще кому? — спрашиваю. — Тебе?

Он не отвечает.

— Мирон... — я выдыхаю, — ты хотя бы скажи... кто она?

— Неважно.

— Мне важно.

Имя ничего не скажет, тут он прав. Просто набор звуков.

Он подходит ближе, кладёт на стол конверт.

— Здесь документы. Я уже всё подготовил. Тебе останется только подписать.

— Ты всё решил заранее, — шепчу я.

— Да.

Просто, без оправданий. И от этой простоты становится совсем некуда деваться.

Хочется что-то сказать, хоть что-то, но язык будто не слушается. Я ловлю себя на том, что смотрю на его руки. Эти руки, которыми он ставил полки, держал мою голову, когда у меня была температура. Сейчас они лежат спокойно, неподвижно, и я понимаю — никогда больше не дотронутся до меня.

— Ты всё рассчитал, — говорю наконец, голос чуть дрожит. — Квартиру, машину, деньги... всё честно, да?

Он кивает.

— Я не хочу, чтобы ты ни в чём нуждалась.

— А в тебе я тоже не нуждаюсь, да?

Он закрывает глаза.

— Не начинай, Надя. Пожалуйста. Я не хочу скандала.

— А я не хочу... — я обрываю себя. Потому что дальше уже нечего.

Он отходит к двери.

— Прощай, — говорит.

Я поднимаюсь. Всё тело тяжёлое, будто из свинца.

— И всё? — спрашиваю. — Вот так просто?

— Да, — он смотрит прямо, без злобы, но и без жалости. — Так будет лучше для нас обоих.

И выходит.

Дверь закрывается тихо. Даже щёлчок замка — какой-то мягкий, вежливый. Секунду стою, слушаю, как стихают шаги в коридоре. Потом — тишина. Только дождь за окном и редкий звук машин внизу.

Я сажусь на диван. Вижу на столе конверт. Белый, ровный, аккуратный — как всё у него всегда. Мне хочется порвать его, кинуть, разбить что-то. Но я просто сижу. Руки лежат на коленях.