В разводе я не буду плакать

7

Костя откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Спит, даже немного похрапывает.

Мы сидим в приёмной — да, именно у того самого нового специалиста, про которого Костя мне рассказал.

Костя в белом халате, но он здесь не как врач, а как мой муж. И всё же остальные в приёмной специалиста глядят на него, глубоко спящего, с уважением и тихим пониманием — врач устал, потому что много работает и мало спит, заботится о больных. И я тоже горжусь моим мужем. Искренне. Говорю это без тени иронии. Я горжусь тем, кто он есть. Тем, каким он стал. Сколько бы ни было ночных смен, экстренных операций, звонков среди ночи — он остаётся светлым человеком с добрыми глазами и верной рукой.

Но... Существует изнанка жизни тех, кто целиком и полностью посвящает себя работе. То, что остаётся за кадром, когда врачи выходят из операционной, снимают перчатки и уходят домой — точнее, туда, где должен быть дом, центр их жизни.

И, к сожалению, именно на этой изнанке — как на чёрной стороне луны — часто живут жёны, дети, родители. Те, кто любит, но не получает в ответ даже половины того внимания, которое достаётся больным и коллегам.

Костя по-прежнему работает безумно много. Его не остановить. Иногда мне кажется, что даже если он сам упадёт от истощения, всё равно встанет и пойдёт обратно — потому что там, в больнице, кто-то нуждается в нём больше, чем он нуждается в себе.

Он так устает, что, возвращаясь домой, едва доползает до кровати. Буквально. Однако всегда находит в себе силы съесть приготовленный мною ужин — и благодарит, даже если говорит это сквозь зевок, с закрытыми глазами.

Вчера он вернулся таким выжатым, что я даже не стала звать его к столу. Просто отправила в душ, потом уложила в кровать и принесла туда ужин на подносе. Он ел молча. Медленно, как будто во сне. Заснул сразу после десерта, даже зубы не почистил.

И есть ещё один момент, не менее болезненный. Я не хочу казаться меркантильной стервой — правда, не хочу. Я не гонюсь за брендами, не увлекаюсь украшениями, не требую кольца в коробочке с логотипом. Но... для хирурга с такой высокой квалификацией, с таким уровнем опыта и с такой бешеной, самоубийственной нагрузкой Костя зарабатывает до смешного мало. Оскорбительно.

Он не любит говорить о деньгах, не выносит подобных разговоров. Когда я всё же поднимаю тему, начинаю осторожно, издалека, он сразу перебивает меня вопросом: "На что тебе не хватает? Скажи. Я подработаю. Где-нибудь найду дополнительную смену. Всё купим."

И вот тогда я зависаю на слове "подработаю", и внутри меня всё сжимается. Нет, спасибо. Никаких "подработаю". Лучше просто приходи домой пораньше, хотя бы иногда. Мы едва ли семья, когда видимся так редко. Илюша видит отца только в полуживом, сонном состоянии. Малыш уже привык, что с папой нельзя играть, нельзя просить погулять, потому что папа устал. Папа всегда «устал». Илюша как будто уже понял: папа — это где-то там, на работе, а не здесь, дома.

И на выходных то же самое, что и в будни. Критически мало свободного времени. Никаких спонтанных поездок, ни парка, ни кино, ни даже просто сидения втроём на диване. Экстренные вызовы, срочные консультации, бумажная волокита, отчёты — всё это не оставляет нам места в его жизни.

Я уже давно перестала жаловаться на работу мужа. Во-первых, это бесполезно, во-вторых, несправедливо. А в-третьих — потому что после моих жалоб в Костином взгляде появляется такая вселенская грусть, что у меня внутри всё обрывается. Хирургия для него — всё. ВСЁ, большими буквами. И эта больница — тоже ВСЁ. Это не просто место, где он работает. Это его территория, его поле битвы, его миссия, его смысл. Его жизнь.

А я… Я просто стою где-то рядом. Рядом с его миром. Немного в тени, немного в стороне. Жду, когда он вернётся. Стараюсь не мешать, не жаловаться, поддерживать. И варить борщ так, как он любит. Чтобы было что согреть ночью, если он придёт поздно. Или рано утром, если вообще не спал.

Вот как-то так.

Я люблю его.
Костя для меня ВСЁ.