В режиме Мжм

Глава 1. Паралич вчерашнего дня

Просыпаешься не от будильника. Просыпаешься от звука, с которым муж скребёт ногтями свою промежность. Этот звук похож на шорох наждачной бумаги о сухую фанеру. Паша лежит рядом, огромный, как выброшенный на берег кит, и методично, не просыпаясь, пытается решить какую-то свою дерматологическую проблему.

Я смотрю на него и думаю: когда-то у этого тела были рёбра, которые я могла пересчитать губами. Теперь это сплошной массив плоти, памятник углеводам и пивным дрожжам. Памятник нашему общему «мы».

Будильник всё-таки орёт. Вернее, не орёт, а визжит, как недорезанный поросёнок. Стандартная мелодия на айфоне, которую я ненавижу ровно с того момента, как мы подписали ипотечный договор. Ипотека — это не просто кредит. Это особая форма философского смирения, в которой ты покупаешь себе не жильё, а право на пожизненную тревогу. Каждый кирпич в этой стене — это маленький кусочек моей свободы, уложенный на цементный раствор из чувства вины и материнского долга.

За окном серое небо, похожее на подкладку старого пальто. Я надеваю халат. Моё отражение в зеркале ванной комнаты — это женщина, которую я не узнаю. Ей тридцать четыре, но выглядит она на все сорок пять, если смотреть без контактных линз и без жалости к себе.

Под глазами синеватые мешки. Кожа на шее начинает предательски собираться в складки, а волосы — просто волосы, ни о чём, русые, уставшие, забранные в резинку цвета дохлой малины.

Я чищу зубы и смотрю на тюбик пасты. На нём написано: «Отбеливающая». Ложь. В этой жизни ничего не отбеливается. Всё только желтеет, ветшает и покрывается слоем жира.

На кухне меня ждёт ритуальный круг ада — приготовление завтрака для детей. Алёна, двенадцать лет, переходный возраст, лицо в россыпи подростковых акне, каждое из которых она считает личной трагедией вселенского масштаба. Ей кажется, что мир рухнет, если она съест яичницу. Углеводы для неё зло, жиры — смерть, а белок — спасение. Я варю ей овсянку на воде, без соли, без сахара, без вкуса, без смысла, как и вся её будущая жизнь.

— Мам, ты положила туда масло? — спрашивает она таким тоном, будто я предлагаю ей цианид.

— Нет, Алён, это вода и хлопья. Как ты просила. Можешь есть и продолжать ненавидеть меня за то, что я никак не могу купить тебе новый айфон.

Она закатывает глаза. Этот жест — её коронный номер. Она отрабатывает его перед зеркалом, я знаю. Я тоже так делала в её возрасте.

Сын, Стёпа, младше. Ему восемь, и он живёт в своей вселенной, где основными законами физики являются «Майнкрафт» и полное отсутствие слуха к моим просьбам. Он сидит за столом, ковыряя ложкой в тарелке, и смотрит в одну точку. Там, в этой точке, происходит какая-то невероятная битва покемонов или что-то такое, что я уже не в силах понять. Его реальность давно стала для меня чужой планетой, на которую мне не выдали визу.

— Ешь давай, Стёп, — говорю я механически. — Опоздаешь в школу, а мне на работу.

Мой голос звучит как заезженная пластинка. Я будто попугай в клетке быта, повторяющий одни и те же фразы: «поешь», «оденься», «сделай уроки», «вымой руки». Каждое слово — это удар маленького молоточка по моей черепной коробке.

В комнате раздаётся тяжёлый вздох, а затем серия звуков, напоминающих запуск дизельного генератора. Это муж встаёт. Я знаю эту последовательность наизусть: кряхтение, шарканье тапок по ламинату, затем долгий, протяжный звук мочеиспускания, который он никогда не считает нужным маскировать шумом воды. Ему кажется, что если мы спим вместе пятнадцать лет, то границы личного пространства исчезли, как Атлантида. Мы — единый организм. У этого организма ожирение второй степени, варикозное расширение вен и простатит.

Паша вплывает на кухню. На нём растянутая футболка с логотипом какого-то рок-фестиваля, который он никогда не посещал. Живот висит над резинкой семейных трусов, как мешок с кормом для скота. Раньше, когда мы только познакомились, он носил облегающие футболки, и под ними угадывались мышцы. Тогда он улыбался иначе, широко, заразительно, будто обещая мне целый мир. Мы трахались в подъездах, на заднем сиденье его раздолбанной «девятки», на полу в съёмной квартире, пока друзья спали за стенкой. Тогда его запах сводил меня с ума. Это был запах риска, адреналина, дешёвого дезодоранта «Олд Спайс» и какой-то животной, щенячьей радости.

Теперь он пахнет застарелым потом, луком и безразличием. Секс у нас случается по графику, раз в месяц, как оплата коммунальных услуг. Вернее, случался. Последние полгода я нахожу любые предлоги, чтобы избежать этого обязательного ритуала. У меня болит голова. У меня месячные. У меня овуляция, что ещё хуже, потому что я боюсь забеременеть снова. Я не хочу ещё одного ребёнка. Я не хочу быть просто функцией, или инкубатором, или посудомоечной машиной с подогревом.

В те моменты, когда у Паши вдруг просыпается страсть (обычно после просмотра какой-нибудь порнушки в телефоне, пока я мою посуду), его прикосновения вызывают у меня физическое отторжение. Он подходит сзади, прижимается своим влажным животом к моей пояснице, и я чувствую себя так, будто меня обнимает огромный слизень. Я замираю. Превращаюсь в статую. Он пыхтит, трётся, пытается залезть рукой в трусы, а я считаю трещины на кафельной плитке. Раз, два, три. Пятьдесят две трещины. Пятьдесят три. Когда он кончает, он отваливается от меня, как пиявка, и засыпает ровно через три минуты. А я лежу в темноте и думаю о том, что жизнь — это не трагедия и не комедия. Жизнь — это чудовищное недоразумение.

В эти минуты я вспоминаю себя в девятнадцать. Худая, звонкая, с острыми коленками и верой в то, что весь мир лежит у моих ног. Мы с Пашей тогда только начали встречаться. Я помню ночь на берегу залива, запах водорослей и бензина от катера. Мы пили дешёвое вино из пластиковых стаканчиков, и он читал мне Бродского. Врал, конечно, что понимает Бродского, но я верила.

Я верила каждому его слову. Мне казалось, что у нас будет не такая жизнь, как у всех. Мы будем путешествовать, заниматься сексом на крышах домов, пить кофе в маленьких парижских кафе и никогда, никогда не станем этими скучными толстыми тётками и дядьками в автобусе.