В ритме твоего дыхания

2. Переменчивый ветер

Интересно, замечают ли другие, как сильно жизнь отличается от сценария, воссозданного в наших головах? Как она петляет, словно запутанная дорога, на которой мы — маленький фургончик, мчащийся на огромной скорости? После некоторых событий начинаешь невольно замечать такие детали. Особенно, когда сплетни о тебе не стихают ни на минуту, лишая желанной передышки. Да, мои навыки совершенно не годились для румбы - именно об этом и разговаривали ученики Ника, с которыми мне доводилось заниматься в свободное от бумажной и теоритической деятельности время. С началом осени многие иностранные делегации откаывались ехать в Россию, и на моей основной работе было затишье. Поэтому танцевальный центр мигом стал для меня постоянной заняностью.
— Перерыв!
Длинные пальцы Николая резво щелкнули по кнопке на стареньком ноутбуке. Зажигательная музыка стихла, и все разбрелись по разным уголкам зала с бутылками воды. Прислонившись мокрой от пота спиной к зеркальной стене, я с наслаждением сделала несколько жадных глотков.
— Эй, Ева.
Гордеев мягко приземлился рядом, глядя на меня c сочувствием:
— У тебя очень хреновая выносливость.
— Говоришь цитатами Рид.
Темные брови мужчины удивленно взметнулись вверх:
— Она тоже ругает твою ОФП? *
— Нет, она так аргументирует свои разрывы.
Было видно, что Ник хотел задать еще более глупый вопрос, но до него вовремя дошел смысл фразы. Смутившись, тренер пробормотал что-то о шестичасовом сексуальном рекорде и, кашлянув, вернулся к теме:
— Тебе стоит поработать над растяжкой и стараться переступать через себя, когда уже не остается сил.
Губ коснулась кислая улыбка:
— Вторым пунктом я занимаюсь всю свою сознательную жизнь.
Гордеев усмехнулся, ероша мои и без того растрепанные волосы. Мы с ним неплохо ладили, хотя его нормальное ко мне отношение можно было трактовать желанием оказаться поближе к Ковальски. Но я предпочитала просто плыть по течению и меньше об этом думать. Все-таки, если задумываться о чужих мотивах, можно действительно сойти с ума.
— Тебя не задевает то, что говорят остальные? — вдруг снова заговорил Ник, однако я не подняла на него глаз, решив заняться изучением собственных коленей. — Я пытаюсь этого не допускать, но сама понимаешь: я не могу поставить ограничители на их языки, — Гордеев покачал головой, а потом громко рассмеялся, делясь со мной своими мыслями:
— Хотя было бы забавно посмотреть на то, как их каждый раз бьет током при произношении имени «Ева».
В ответ на такую шпильку я тихо рассмеялась, приспуская мягкие чешки и разминая голеностоп. Он, в отличие от спины, практически никогда не доставлял дискомфорта: ежедневные пешие прогулки вместо поездок на транспорте послужили ногам неплохой тренировкой.
Николай вздохнул и откинулся спиной на ледяную стену, закрывая глаза.
— Я еще об этом пожалею. Но что не сделаешь ради любви?..
Его театрально горестный стон прозвучал весьма комично в тишине, наполненной лишь гудением учеников. Я словно оказалась в улье, где трудолюбивые пчелы только проснулись и уже начали свою работу.
— Все настолько плохо?
Гордеев повернул голову, неуверенно прикусив губу.
— Скажи честно, — я подалась вперёд, обнимая руками колени. — Критика не повод для скандала, ты же знаешь.
— Этого я боюсь меньше всего, поверь мне.
Он вздохнул и двумя резкими движениями размял шею. Вероятно, тянул время, надеясь подобрать менее обидные слова.
— Ты занимаешься здесь уже пару недель. Да, энтузиазма тебе не занимать, это похвально. Но одного рвения недостаточно. С технической стороны ты серьезно хромаешь: не докручиваешь, не успеваешь за ритмом. Румба — слишком сложный и быстрый танец для бывшего классика.
Пальцы нервно дрогнули, растекаясь по телу вместе со стойким ощущением разочарования. Мужчина не сказал мне ничего нового — я и так все знала. И о своей нерасторопности, и о том, что латиноамериканские танцы мне не подходят. Однако знание не приносило облегчения. Да и давняя зацикленность именно на этом направлении заставляла упрямо стискивать зубы.
— Ладно, — Ник с неловкой усмешкой изящно поднялся на ноги. Видимо, ему стало неудобно: подобная тактичность была неожиданностью в столь жестокой конкуренции. Тренеры должны быть холодны и беспристрастны, но Гордеев отличался от них своим подходом.
Он мне нравился. Таких людей я встречала слишком редко.
— Итак! Поднимаем свои отяжелевшие задницы, все самое сочное еще впереди!
Да уж, подход-подходом, а тренером этот милый голубоглазый ангел был непреклонным и скурпулезным. Он добивался четкости каждого движения ступни и плавности опускания руки. Надо было чувствовать музыку и быть расслабленной, и при этом попадать в бешеный ритм, чтобы заслужить его одобрение. После занятий, которые я посещала каждый день, все тело переполняла слабость. Тонуса хватало лишь на путь домой.
Однако я не жалела. Возможно, подобная позиция может показаться глупой, даже ненормальной, но ощущение «жизни» проявляло себя на полную мощность только через эту боль и усилия. Так я понимала, что жива, действительно жива и умею чувствовать. Умею испытывать что-то кроме утренней апатии и гнилого привкуса каждого нового дня. Занятия танцами были сродни фейерверкам в беззвездном небе: в голове будто оживали шумные краски, способные разбавить привычную серость. И мне хотелось учить этому волшебству остальных.
— Я хочу немного попрактиковаться.
Занятия закончились ровно в восемь, и зал опустел всего лишь за пару минут. После класса Гордеева, как известно, никто не занимался, а мне ужасно хотелось остаться здесь еще немного. Без душной толпы и осуждающих взглядов, наедине с собой и своими мыслями.
— Эй, — Ник положил руку мне на плечо. — Я не беру своих слов назад, но ты и без того отлично выложилась сегодня.
В голубых глазах мужчины прослеживались искренние сожаление и неловкость. Будто он смотрел на брошенного котенка и не мог решиться, чтобы взять его домой.
— Я не глупая, Ник, — я широко улыбнулась, насмешливо вскинув брови. — В обморок не упаду и даже не подам на тебя в суд в случае скоропостижной смерти во время танца.
На лице Гордеева появилось по-настоящему мрачное выражение. Было несложно догадаться, о чем он думает, но наставник все равно озвучил собственные домыслы:
— Астрид плохо на тебя влияет.
— Рид просто смотрит на мир в черно-белых тонах, — я пожала плечами, осторожно забирая из рук парня флешку с песнями. — И черный юмор ее визитная карточка. Просто она использует его так часто, что когда я нахожусь рядом, окружающие не видят во мне того же.
Николай вздохнул, одарив меня печальной улыбкой. Его пальцы разжались, и тренер окончательно позволил стащить его цифровой носитель. Накинув на плечи кожанку, он прошел к выходу и остановился уже на пороге. Ко мне в ладоши полетел легко подброшенный ключ и прямое:
— Ты еще веришь в этот мир в отличие от Асси.
Сказав это, Гордеев помахал мне рукой и поспешно покинул танцевальный класс. Его последняя фраза тут же осела сладкой горечью на языке: скорее всего, наивность маленькой мечтательницы в суровом мире показалась ему умилительной верой в хорошее. Вот только он был не прав.
Закрыв дверь, я повесила ключ на изогнутый крючок около вешалок и сунула флешку в мигнувший ноутбук. Сил оставалось максимум на один танец, и мне хотелось выплеснуть в нем все, что накопилось во мне за долгое время. На занятиях в группе подобная открытость могла быть уничтожена эгоизмом других, но сейчас здесь были лишь я и музыка. Нужно было лишь щелкнуть мышью по нужной композиции и вот… Заиграла громкая, неторопливая мелодия, которой вторил глубокий, немного гнусавый женский голос.
Подняв руки над головой, я сделала выпад бедром.
На самом деле, это было не первый раз.
Не в первый раз мне удавалось остаться в пустом зеркальном зале с длинными, массивными станками. Мы пользовались ими для растяжки, как балерины, хотя балетом здесь даже и не пахло. Переставляя ноги, я сделала шаг вперёд, затем назад, плавно взмахивая руками. Горячий кубинский танец ча-ча-ча был не проще безумной зажигательной румбы, но позволял двигаться в своём ритме — особенно, когда никто не смотрит.
Движения просты: сделать шаг вперёд левой, перенося на неё вес, приподнять правую, опустить, сделать шаг назад, сопровождая это все энергичными движениями бедер.
Крутиться, может, несколько неуклюже, но с удовольствием. Подпрыгивать, иногда сбиваясь с ритма, а затем бодро возвращаться к нему спустя секунду.
Делать то, что хочется, не спеша за остальной группой.
Мои руки двигались так, будто ими управлял невидимый партнёр. Это был танец с пустотой, с собственными мыслями и желаниями, которые вели вдаль по этому размеренному, увлекающему, гипнотизирующему темпу.
Это всегда было поразительно — как танец оказывает влияние на мозг и тело. Всё становилось незначительным и аморфным, пока каждая клеточка пропитывалась невероятной лёгкостью. Остановиться было невозможно: я отдалась этому занятию самозабвенно и всецело, будто в мире и правда больше ничего не осталось.
А когда песня закончилась, то бессильно опустилась на пол с довольной улыбкой, чувствуя спасительную прохладу паркета. Позади широкое окно раскинуло перед взором всё великолепие Петербурга, и в наступившей тишине были слышны только автомобильные гудки с магистрали.
Блаженные моменты одиночества… Если бы так оно и было.
Резкие, звонкие хлопки заставили меня вздрогнуть.
— Черт возьми!.. Ник! Что ты тут делаешь?
Гордеев сделал пару шагов, появляясь в пятне света от вечерних ламп бра. Его небесные глаза игриво сверкнули в полумраке.
— Как я и говорил, — он повернул голову и обратился к высокому мужчине за своей спиной. — Много энтузиазма, она чувствует и любит музыку… Но я не могу помогать ей в одиночку. Помимо занятий в группе было бы неплохо подтягивать ее и индивидуально.
Я подняла голову, продолжая сидеть на полу самым бессовестным образом. В сердце неприятно закололо от волнения.
Он вошел в помещение вместе со скрипом парочки старых половиц и шлепаньем тяжёлых кожаных сандалий по идеально чистому паркету. Николай довольно улыбался, уперев кулаки в бока, и наблюдал, как незнакомец приближается ко мне медленно и неторопливо.
Его сложно было назвать красивым в общепринятом смысле. Черные волны, обрамляющие лицо, не могли скрыть торчащих, как у советского Чебурашки, ушей, а длинный, практически орлиный нос был, судя по всему, не единожды сломан. Полные губы, упрямый подбородок, кожа, испещрённая веснушками, высокий рост и худощавость создавали впечатление весьма неоднозначное.
Всё вызывало удивление, кроме глаз. Глубоких, карих, в обрамлении таких же темных, как и волосы, ресниц.
— Ламбада, — голос у него был густым, низким, практически басистым, таким непохожим на все голоса, что я слышала до этого. — Тоже не медленный танец. Там нужно невероятное чувство ритма и гибкость.
— Ой, Боже, ламбада это тебе не пасадобль! — Ник с видом знатока закатил глаза. — Давай! Спорим на ящик канадского мармелада! Ты ведь сможешь ее переориентировать!
Незнакомец молчал. Он стоял напротив, глядя на меня сверху вниз до головокружения пристально. Что эти двое вообще первоначально здесь делали?..
И тут мужчина сделал кое-что странное. Опустившись на одно колено, он вдруг сел напротив, скрестив свои длинные ноги. Это был смущающий шаг — и теперь я неловко переглядывалась с Ником, чувствуя себя американцем при заключении мирного соглашения, который вот-вот раскурит трубку мира.
— Я помню тебя, — спокойно сказал незнакомец, чуть прищурившись. — Вместе с рыжей девушкой на парковке, — его длинные пальцы коснулись одной из моих волнистых прядей, смакуя каждую волосинку между большим и указательным. Было неожиданно попасть в подобную ситуацию вот так, с ходу, без предупреждений и указателей «dangerous». Ведь такое поведение было как минимум диковатым. Однако мне было сложно отстраниться или убрать его руку в силу собственного характера. Астрид бы уже давно прописала наглецу в челюсть, а я все сидела, как бездушный камень, которому все равно, что она него решила пописать собака.
— Эй, Адам, прекрати ее трогать!
Громкий возглас Ника врезался в широкую мужскую спину и разбился о ее мышцы. Казалось, человеку напротив было плевать на всплеск возмущения собственного друга как, впрочем, и на все остальное. Продолжая смотреть на меня, он медленно убрал руку и сказал что-то еще более странное:
— Я запомнил тебя по волосам, — несмотря на произнесенное, его лицо оставалось абсолютно спокойным. — Они волнистые.
Мы с Гордеевым одновременно выгнули брови. Встав позади меня, Николай наблюдал за всем происходящим с моей позиции и удивлялся поведению Адама не меньше.
— Ты извини, — неловко протянул Ник. — Этот дурачок недавно из Америки вернулся, видать совсем его там иноземцы замучили. Эй, — это уже относилось непосредственно к самому мужчине. — У нас, если помнишь, не принято хватать красивых девушек за все, что вздумается!
Но Адам лишь небрежно пожал плечами и лениво поднялся, сунув руки в карманы широких спортивных штанов для брейка. Казалось, все это время он просто сканировал меня, стараясь не упустить ни одной детали. По крайней мере, от слов Николая ему точно не становилось ни горячо, ни холодно.
— В понедельник в шесть, — спокойно заговорил мужчина. — Первый зал справа от гардероба.
— Я теперь буду заниматься с вами?
— Да, — невозмутимо кивнул он, уже разворачиваясь к выходу. — Попробуем добавить техники твоим убогим движениям.
После этих слов из легких разом пропал весь воздух. Ужасно захотелось бросить в ответ что-нибудь колкое, однако на ум не пришло ничего разумного — лишь детские кривляния и высунутый язык в дуэте со средним пальцем.
— Мда, — пробормотал на это Гордеев, неловко почесывая затылок. — Он, конечно, большая бестактная горилла, но танцует отменно. Я надеюсь, что вы сумеете сработаться, — Ник протянул мне руку, помогая подняться. — Ему и самому нужно прийти в форму, а обучая тебя он сделает это быстрее.
— Почему ты думаешь, что я смогу танцевать с ним?
Такая уверенность Николая казалась мне абсурдной. Неужели его желание избавиться от меня так велико?
— Я это знаю, — уверенно заявил парень, подбрасывая вверх снятую с крючка связку ключей. — Просто будь терпеливой и знай, что теперь никто не будет смотреть на тебя косо. Скорее, впредь тебя нарекут негласным героем народа, — видя мое замешательство, Ник пояснил:
— Адаму нужна пара, но никто с самого начала не мог танцевать с ним дольше месяца. Так что, юная волшебница, у меня для тебя важная миссия!
Губ коснулась вымученная, неуверенная улыбка:
— Магия вне Хогвартса запрещена!
Однако непробиваемый Гордеев лишь заговорчески мне подмигнул, шепнув:
— Дамблдор ничего не узнает!
Безмолвным ответом на данную реплику послужили мои театрально закатанные глаза. Видимо, в ближайшие пару дней придется закупиться волшебной палочкой и перерыть все учебники по магии в надежде найти хоть одно заклинание, которое могло бы помочь выжить в этой танцевальной битве. Если оно, конечно, вообще существовало.