В ритме твоего дыхания

6. Демоны Астрид Ковальски

— Нет, Владимир Николаевич, мы не будем публиковать вашу книгу! И жалуйтесь, куда хотите, во все мыслимые и немыслимые инстанции! Можете хоть в космос свой запрос отправить, уверена, они так же пошлют вас в пешее эротическое прямиком до черной дыры, где и самое место вашей работе!
Астрид яростно нажала на красную кнопку и кинула телефон на стол. В последнее время неудавшиеся писаки одолевали ее издательство похлеще волны разъяренных зомби в самый разгар апокалипсиса. Только этим «непризнанным талантам» вместо человеческих мозгов отчаянно хотелось публичности и славы. Дорогие машины, распутные женщины, красивые мужчины, море алкоголя и секса — именно так зачастую и представляли свою жизнь потенциальные недознаменитости. И им было плевать, что их работы либо являлись сочинением двоечника, либо сплошным эротическим пособием без сюжета и смысла.
— Ир, — обратилась девушка к секретарю через приемник. — Попроси офисный планктон и посетителей не беспокоить руководство хотя бы пятнадцать минут и закажи, пожалуйста, гляссе.
Порывшись в сумке, Ковальски выудила оттуда пачку спазмалгона и выдавила из пластмассовых ячеек сразу четыре таблетки. Голова гудела немилосердно, и Рид уже было откровенно плевать на существенное преувеличение дозы. А ведь мигрени, как правило, не приходили одни. Вселенная, словно догадываясь о плохом самочувствии Астрид, услужливо подкидывала ей еще больше проблем.
На столе снова завибрировал ее смартфон. 
Звонок от Фриды Ковальски заставил девушку сплюнуть последнюю таблетку на разбросанные по столу бумаги. Мать не звонила ей семь лет, и в первые секунды издательнице показалось, будто воображение решило сыграть с ней злую шутку. Но, к сожалению, старый номер матери Рид знала наизусть до последней цифры.
— Великий Один, спаси мою душу… — пробормотала Астрид, нажимая дрожащим пальцем на «принять вызов».
— Где наш дом?!
Неприятный, чуть писклявый голос Фриды больно резанул по ушам. Что-то, вопреки всем мировым законам, все-таки никогда не менялось.
— Я его продала.
На другом конце послышался громкий кашель, а затем наступила долгая немая пауза. Когда-то Астрид уже представляла себе этот разговор, и сейчас ее сценарий воплощался в кошмарной реальности со всеми вытекающими. Несмотря на временную пропасть, Асси слишком хорошо знала женщину, которая подарила ей жизнь, поэтому даже прозвучавший в динамике голос отца не стал для нее очередным потрясением.
— Приезжай к своему дяде, Астрид, мы будем ждать у него.
Гудки зазвенели в унисон с бешено колотящимся сердцем. Ковальски едва могла сидеть в своем кресле, отчаянно впиваясь ногтями в его подлокотники. Ее родители… Нет, те люди, которых она когда-то считала родителями, вернулись в Петербург. После семи лет пустоты и громких обещаний больше никогда не возвращаться в Россию. Астрид очень ясно помнила то утро, когда она поняла, что семья оставила ее. Когда дом вдруг опустел, а единственным, что осталось от тех, кто там жил — была записка. Белоснежная, идеально ровная бумажка с парой сухих строк: «Мы уехали в Болгарию. Свою жизнь ты уже загубила, потратив наши лучшие годы. Не ищи нас, Астрид.»
Вот так в один момент строгие мама и папа стали ей абсолютно чужими, и только дядя снисходительно помогал непутевой племяннице первые два года, пока это все не надоело им обоим. Да, она была упавшей с неба звездой. Звездой, которую хотели уничтожить и били, пока она не погасла и не разбилась вдребезги, оставив после себя лишь пыль. Рид отдала танцам четырнадцать лет своей жизни, влилась в эту сферу раньше, чем научилась четко говорить словосочетание «мадам Фрида». Пожертвовала этой деятельности все, что у нее было: силы, слезы, надежды, время. А потом в один момент оступилась, доверив себя тому, кто не сберег и, увидев ее поломанной, бросил. Как и два самых родных на свете человека.
Поэтому спустя два года жизни там, где все напоминало о былом, девушка поняла, что сходит с ума. Решения ее девятнадцатилетней не всегда диктовал разум: скорее эгоизм и желание выплеснуть чувства, заставляющие ее страдать. Ковальски помнила, как пять лет назад сожгла особняк своей семьи. Как вывезла оттуда всех живых существ и спалила «логово бесов» до последнего кирпича. Земли на территории было так много, что, даже несмотря на отсутствие постройки, Рид выручила оттуда достаточно. Купила небольшую студию под крышей и начала свой путь к издательской карьере, используя все мыслимые и немыслимые методы: устрашение, влияние, связи, деньги. Ей было слишком необходимо вновь заниматься хоть чем-то, создавать костяк для будущего. Да, в то время Ковальски благополучно перевоплотилась в чудовище и залезла в прочную скорлупу, чтобы не отступиться от своих целей. В те далекие девятнадцать лишь двое людей не отвернулись от нее: понимающая Ева и глупый, но преданный Гордеев. Астрид знала, какой отвратительной она была, как много пыталась смыть с собственного тела, тщетно меняя мочалки, ведь исход всегда оставался один — грязи становилось все больше. Сейчас девушка и не надеялась очистить свое имя, запятнанное усилиями стольких людей и ее самой. Просто приняла все как данность, которую не исправить уже ничем.
— Ир, оставляю офис на тебя до конца дня.
С этими словами бледная, странно улыбающаяся издательница покинула пропахшее чернилами и бумагой здание. Сев в такси, чтобы на эмоциях не угробить собственную машину, Рид назвала адрес, от чего на зубах осели неприятные песчинки.
Граница под названием «семья», некогда тщательно стертая, теперь по новой разделяла мир на права и обязанности, на долг и самопожертвование.
Только сейчас это воспринималось иначе: будто где-то внутри завелся паразит, от которого срочно требовалось избавиться. Пару раз Астрид подавляла в себе желание сказать водителю, чтобы он ехал по другому адресу. Ещё раза три — сделать остановку у дома и одеться самым неподобающим образом, чтобы мать позеленела от злости. Однако всё это оставалось лишь на задворках желаний, даже грёз, которые были осуществимы, но находились на грани любимого понятия «чересчур».
И единственное, на что стоило тратить силы, было сохранение шаткого спокойствия.
Перед глазами Рид то и дело всплывало лицо матери: сухое и неприятное. Вряд ли даже за семь лет что-то поменялось в облике этой женщины. Тяжелые, выкрашенные в черный цвет волосы будут непременно убраны в строгий пучок, в то время как морщины залягут еще глубже на лбу и около рта из-за вечно недовольного выражения лица. Фрида представляла из себя капризную и жестокую особу со скверным характером, в отличии от своего мужа.
Глава семьи Ковальски был человеком обаятельным и добрым ко всем, но только не к своей дочери. В стенах дома он пребывал в хмуром молчании, прикрываясь делами и всякими заботами. Астрид этот человек никогда не защищал, поддерживая беспрекословно политику той, кто знал, как будет лучше. Фрида уже в первые семь лет жизни Рид сумела убедить его, что их дочь — абсолютно неблагодарная, и должна уважительнее относиться к тем, кто дал ей все. Впрочем, об уважении мужчина никогда не переживал. По большей части, ему было плевать. Как и Астрид после ее скорейшего преждевременного взросления.
— Мы на месте.
С хлопком двери теплой машины, воздух зазвенел от напряжения, будто стеклянный. Взгляд карих глаз девушки быстро прошелся по знакомым видам: за последние пять лет особняк Алексея Ковальски совершенно не изменился. Все тот же огромный сад с декоративными растениями, внушительные теплицы и странные статуи в виде розовых фламинго. Пройдясь вдоль клумбы нежных, дивно пахнущих ирисов, девушка наклонилась и провела по бархатному лепестку кончиками пальцев.
— Не трогай цветы, Асси. Мы только что сбрызнули их пестицидами.
Приятный, несколько уходящий в фальцет мужской голос вынудил издательницу обернуться к дому. С широкого уличного балкона на нее с самыми разными эмоциями смотрели несколько пар глаз.
Вскинув голову, рыжеволосая валькирия посмотрела на придерживающуюся за перила мать, что всем своим видом демонстрировала показательную холодность. Началась безмолвная схватка и отчаянная борьба Астрид с внутренними страхами. Встретиться со своим кошмаром наяву оказалось тяжелее, чем думалось до этого, но девушка стойко выдержала это испытание и сильнее выпрямила спину.
— Твой вкус так и остался прежним, — наконец подала голос женщина. — Следовало выбрать пальто другого цвета и не такое броское.
«А ты все та же сука, » — промелькнуло в мыслях у Рид.
— Ты сказала, что вы никогда больше не вернетесь.
Расслышав столь грубое замечание, Фрида едва не схватилась за сердце, но в итоге ограничилась лишь «искренним» удивлением. Искусственные темные брови взлетели вверх, натягивая сухую кожу.
— Ты что, — ее голос сорвался на фальцет. — Правда так думала?!
Женщина обернулась к мужу, надеясь найти поддержку в его лице. Заметив взгляд супруги, Роман Ковальски молча кивнул и холодно посмотрел на дочь. За прошедшие семь лет он заметно поседел, но не растерял былой статности: высокий и поджарый, с волевым подбородком и очаровательными ямочками на щеках, Роман всегда был объектом обожания других женщин. И даже наличие Фриды в его жизни не мешало посторонним дамам заглядываться на богатого мастера спорта СССР по бальным танцам.
— Мы были заняты в новой стране, — продолжила мать Астрид. — Но это не значит, что я забыла свою дочь и не желаю ее видеть.
Наступила недолгая пауза, которую вскоре нарушил истеричный смех Рид. Она медленно поднималась по ступеням на крыльцо второго этажа, где все, кроме ее зажатого дяди, взирали на девушку с презрением. Даже персидский кот Дастан недовольно морщил нос, сидя на руках у Фриды. Остановившись в полуметре от своих родственников, девушка посмотрела на мать с нескрываемым отвращением:
— Ты оставила меня одну в пустом доме, исчезнув на семь лет.
— Я сказала, что мы уехали в Болгарию.
— Да, — хмыкнула издательница. — А еще пообещала больше никогда не возвращаться. Смешала меня с дерьмом, скинув всю вину со своих плечей.
— Не выражайся! — тут же взвизгнула Фрида. Хватка женщины стала жестче, и Дастан, зашипев, оцарапал ей руку. Алексей, страшась издевательств над животным, тут же подхватил пострадавшего кота и скрылся в доме. Судя по всему, он давно мечтал это сделать. Астрид проводила дядю взглядом, пытаясь унять разрастающуюся в груди ярость, которая, словно колючий плющ, окольцовывала ребра.
— Если ты не заметила, мама, — Ковальски выделила последнее слово, вложив в него весь свой яд. — Дерьмо — это то, что происходило между нами почти восемнадцать лет. И от этого не избавиться. Никогда! Прошлого не изменить!
— Я вкладывала в тебя все, что у нас было! — рявкнула совсем не по-дамски Фрида. — Силы, деньги, чувства! А ты все испортила! Я относилась к тебе со всей душой, я любила тебя!
Женщину колотило от ярости, и на бледном лице начали появляться красные пятна. Она тяжело дышала, искренне мечтая кинуться на Астрид с кулаками. В отличии от жены, Роман оставался совершенно спокойным. Он никогда не встревал в разборки своей семьи: предпочитал оставаться в стороне, курить и пропускать ругательства мимо ушей.
— Ты любила меня, а я все испортила?
Рид тихо рассмеялась, стараясь унять сжавшееся от боли сердце.
— Ты избила меня перед выступлением за «взгляд исподлобья», а потом Женя не справился с поддержкой и окончательно угробил мое колено! Нам нельзя было там выступать из-за его некомпетентности и моего здоровья, но ты ведь знала лучше! Была умнее моего врача и тренера! — девушка схватилась за перила, чтобы устоять на месте. — Ты убила меня!
Роман заметно дернулся. В зеленых глазах на миг промелькнуло удивление, но оно быстро потухло, когда Фрида умоляюще вцепилась в его руку. Рид поджала губы: отец, осознающий всю трагедию поломанной судьбы его дочери, все равно оставался на стороне той, кто это сделал. Пробормотав что-то о взаимоуважении, он опустил взгляд и продолжил курить через потрескавшийся от времени мундштук.
— Женечка просто оступился, а ты была полностью готова к выступлению, ради него мы усердно работали весь год! И не смей клеветать на меня при родном отце!
— Да твой муж как никто другой знает, что ты со мной делала! Он лишь притворяется слепым, но все видит! Верно, папа?
Обращение к Роману прозвучало с неприкрытой издевкой, и девушка заметила, как он прикрыл глаза.
— Я сожгла дом, — бесцветным голосом проговорила Рид. — Разбила к чертям все хрустальные статуэтки, разорвала грамоты и спалила тот гадюшник, в котором меня сломали. Понятно вам?! Сожгла все фотографии, надеясь больше никогда не увидеть ваших лиц!
Её звонкий голос затих, как потухшая спичка, оставляя на языке мерзкое послевкусие.
Быть спокойной получилось не до конца. Прижав ладонь к горлу, рыжеволосая сглотнула и зажмурилась. Даже секундная передышка была сейчас ей слишком необходима.
— Как ты… — казалось, Фрида впервые в жизни не может найти слов. — Как ты могла?! Мы столько в него вложили… Столько сил! Это был наш дом!
— Этот дом вы оставили на семь лет и, судя по записке, собрались строить свою жизнь в совершенно другом месте! Так в чем проблема? — Астрид облизнула пересохшие губы, чувствуя, как во рту образовалась настоящая пустыня. — Зачем вы приехали?
— Ты не понимаешь, мы же семья…
— Что, прости? Семья?! Ты где это слово услышала?
Девушка не удержалась от истеричного смешка, который больно резанул по ее же ушам. Она снова напоминала девятнадцатилетнюю версию жестокой Астрид Ковальски, хотя обещала самой себе больше никогда не поступать так, как она поступала в то время. Пусть и сейчас рыжеволосая валькирия была своевольной, однако Рид больше не перешагивала через живых людей и не вдавливала их в землю каблуками.
— Астрид, — вдруг подал голос Роман, но издательница сделала вид, что не услышала его.
— Ты понятия не имеешь, что такое «семья». Одумайся, мам! Считаешь, деньги и статус — это и есть «делать всё для семьи»? Ты ни разу не спросила меня, как я себя чувствую, и каждое мое «больно» воспринимала, как каприз. А ведь мне действительно было очень больно! Особенно, когда ты выбросила меня из-за "поломки". Ты даже не попыталась что-то исправить!
Танцы были её отдушиной. В них девушка некогда нашла утешение и покой, чувствуя себя на своём месте. К удивлению, это пошло на пользу и отношению матери к ней — дочь приносила свой вклад в улучшение семейного статуса, и это не могло остаться без внимания. Тем больнее было осознавать, что подобную лёгкость и головокружительную эйфорию Ковальски больше никогда не сможет испытать.
— Астрид!
— Мерзко осознавать правду, да? Понимать, что это ты все разрушила. Но разве для тебя это новость, мама?
Воздух рассек звук хлесткой пощечины. Искаженное злобой лицо Фриды мелькнуло перед потемневшим от обиды и боли взглядом Астрид. Губы девушки задрожали от горькой улыбки, а на белый кафель бесшумно упала пара соленых капель. Рид судорожно сжимала кулаки, старательно уговаривая себя сдержаться. Мать уже поднимала на нее руку в прошлом, однако сейчас Ковальски больше не была ребенком, которого дозволено унижать.
— Еще раз поднимешь на меня руку, и я отвечу, — сказала девушка, отступая на шаг назад. — Не смей прикасаться ко мне.
С этими словами Астрид начала поспешно спускаться по ступеням в сад, не желая ни секунды больше оставаться наедине с теми, до кого невозможно достучаться. Ей было не о чем говорить с этими людьми: как же глупо она поступила, приехав сюда. Зачем? Зачем вдруг решилась посмотреть в глаза своей многолетней боли? Думала, что после встречи будет меньше саднить? О, нет. Стало только хуже. Своим приездом Рид собственноручно распорола швы на старой ране, пуская себе кровь, как последняя мазохистка.
— Стой! — закричала ей вслед Фрида. — Мы еще не закончили!
— Ты все закончила семь лет назад, — огрызнулась Асси, а после очередной гневной реплики и вовсе показала матери средний палец, не удосужившись даже обернуться. Еще минута наедине с ними, и она задохнется. Упадет замертво и больше никогда не встанет, превратившись в удобрение для фиолетовых ирисов. Распахнув кованные ворота, девушка едва не побежала. Под ногами хрустел замедляющий шаг гравий, но в тот момент никчемная мелочь терялась на фоне эпической семейной драмы. Астрид не помнила, как долго шла по пустынной дороге. Как вызвала такси и в мгновении ока оказалась в баре: как надралась текилой и тихо плакала под участливым взглядом бармена, кляня судьбу за ее проделки. А когда захотела позвонить Еве, то промахнулась пальцем, набрав не того человека. Вся ее жизнь носила ярлыки «не то», вся ее жизнь шла не по тому сценарию.
И даже удивленный голос Ника вместо мягкого голоса Евы, казалось, не удивил. Просто так было всегда, так есть ли смысл убиваться из-за этого теперь?
— Прости, я звонила Еве.
— Так и думал, — хмыкнул Гордеев. — Но я удивлен, что у тебя есть мой номер.
— Да, есть… — Астрид сглотнула вязкую слюну, стараясь говорить четче. — Ладно, я…
— Стой, что у тебя случилось?
Откуда ты это, блин, знаешь?
— Все нормально, — упрямо выдавила Ковальски. Рассказывать этому мальчику с влажными голубыми глазами о своих проблемах? Нет уж, лучше сразу поцелуй дементора и похороны без почестей.
— Я же слышу, что нет, Асси!
— Я сказала, — Рид даже не заметила, как сорвалась на крик. — Что все нормально, Ник! У меня все в полном, мать его, порядке! Разве так сложно подыграть?!
Все в баре уставились на нее с удивлением. Ковальски рыдала в голос, пока на другом конце города ее собеседник пытался переварить услышанное. Косые взгляды вонзались в ее спину подобно копьям, однако девушка полностью сосредоточилась лишь на тяжелом дыхании Гордеева в трубке.
— Я не хочу подыгрывать, — прошептал Николай. — Я хочу приехать. Скажи мне адрес, Асси. Где ты сейчас?
У Ковальски от такой реакции перехватило дыхание. В горле мгновенно пересохло, и Рид поспешно влила в себя еще стопку. Этот парень точно был не в себе.
— Зачем?..
— Потому что хочу. Этого мало?
Астрид улыбнулась сквозь слезы, судорожно качая головой, как поломанная кукла. Этого просто не могло быть — Гордеев ведь всегда шутил, говоря, что любит ее, верно? Тогда какого черта он делал сейчас?
— Пожалуйста, — тихо сказал Ник. — Я готов приехать за тобой в любую галактику.
Его голос был полон нежности. Зажмурившись, девушка позволила водопадам слез стечь по щекам и подбородку. Она отчаянно пыталась совладать с собой, но ничего не получалось. 
— Ленина 86.
— Спасибо.
Спасибо? Астрид до боли укусила нижнюю губу, стараясь стереть из головы интонацию, с которой Гордеев произнес это слово. Рид не хотела снова кому-то открываться, не хотела, чтобы кто-то обвинял ее потом. Ей казалось, будто она сумела вычеркнуть надобность в любви из списка своих потребностей, сумела развалить принципы пирамиды Маслоу, но нет. Где-то глубоко внутри издательница чувствовала острую нужду в своем человеке.
— Вам повторить?
Вздрогнув, Ковальски отрицательно качнула головой и на нетвердых ногах устремилась к выходу.
На улице шёл самый настоящий ливень. Он выстилал пустые улочки, стеной перекрывая вид даже расположенной в десяти метрах автобусной остановки. Рид на пару секунд замерла около дверей, смотря вверх с нетрезвым прищуром. И тут в сознание ворвалас безумная мысль, которую Асси не побоялась исполнить, шагнув прямо в эпицентр стихии. 
Ее тело тут же содрогнулось под напором воды, но девушка устояла. Прохладная влага немного притупила жар и боль, а от заливающихся под воротник капель кожа стала гусиной.
Наклонившись, Астрид нетерпеливо стянула с ног узкие туфли и с наслаждением ступила на влажный асфальт босыми ногами. Ее было едва видно сквозь дождевую завесу, словно девушка вот-вот сама рассыплется прозрачными каплями. Ведь Ковальски так хотелось стать чем-то подобным, ведь дождь может быть… Свободным? Или он тоже страдает от вечного круговорота веществ в природе, раз за разом повторяя свой цикл? Он тоже…
— Астрид!
Он тоже здесь пленник.
— Астрид, что ты делаешь?!
Прикосновение горячих ладоней к ледяным девичьим щекам послужили своеобразным электрическим разрядом. Затуманенный взгляд прояснился, и Рид инстинктивно схватилась за держащие ее руки. Ник стоял рядом с ней под яростным ливнем и с беспокойством оглядывал девушку с ног до головы, не обращая внимание на стекающие по собственному лицу ручейки и прилипшую к телу рубашку.
— Господи, Ник, — ошарашенно пробормотала Ковальски. Для любого другого человека такая выходка могла закончиться разве что простудой, однако для Гордеева все могло обернуться катастрофой. В карих глазах застыл ужас, в то время как бледные, чуть дрожащие губы Николая растянулись в улыбке: ее беспокойство было слишком очаровательным, чтобы он сейчас думал о последствиях.
— Почему?! У тебя же астма, какого черта ты делаешь?!
— И это мне говорит девушкас голыми ногами, — хмыкнул он, наблюдая, как мастерски Рид борется с желанием треснуть его по голове. Благо, даже несмотря на алкогольное опьянение, Асси сумела быстро взять ситуацию под свой контроль и потянула Гордеева к стоянке. Она не хотела, чтобы с этим улыбчивым парнем что-то случилось, не знала, что делать в случае обострения его недуга. Успокоиться Рид удалось лишь в машине, где ее хозяин заботливо включил практически бесполезный обогреватель. Ник глупо смеялся над девушкой весь их мини-марафон, однако Ковальски безошибочно определила в его смехе волнение. Словно он понял ее опасения и наконец осознал, в какую ситуацию чуть не вогнал их обоих. Просто в какой-то момент, стоило лишь взгляду наткнуться на стоящую около бара Астрид, как мозг поспешно перепрограммировался. Для Гордеева благополучие рыжеволосой вредины всегда было в приоритете, и ему было плевать на возможные потери.
— Как ты можешь так халатно к себе относиться? — вспылила Рид, когда машина медленно тронулась с места. Щеки девушки пылали, но кожа оставалась холодной из-за облепившей тело одежды. Она слишком промокла, чтобы обсохнуть от сухого тепла пыхтящей печки.
— А ты?
Ковальски небрежно передернула плечом.
— На то были свои причины.
— Не сомневаюсь, — тихо сказал Гордеев, плавно выворачивая руль. — Просто больше не напивайся одна в грязном пабе. 
Издательница прикрыла глаза, откидываясь на спинку сиденья. Пока она смотрела на дорогу, обычные городские пейзажи превращались в темные пятна, поэтому было решено прекратить терзания чувствительной сетчатки.
— Мои родители вернулись из Болгарии, — спустя несколько минут тишины пробормотала Астрид. — Мать устроила скандал, обвинила меня во всех грехах, ударила по лицу и снова играла белую и пушистую суку перед моим идиотом-отцом.
— Что?.. — голубые глаза Ника расширились от удивления, а брови взлетели почти до линии роста волос. — Но зачем они приехали?
Ковальски горько усмехнулась. Рвущийся наружу истеричный смех медленно таял в груди, старательно сдерживаемый разумом.
— Чтобы увидеть дочь, ведь мои мама и папа охренительно заботливые! Они так сильно любят меня, что не смогли пропасть еще на десять лет! И плевать на полную семилетнюю изоляцию, на мое финансовое выживание, сложнейшую реабилитацию, затяжную депрессию! Единственные пострадавшие тут они и этот гребанный белобрысый ублюдок!
Рид снова зарыдала, даже не заметив выступивших слез. Обида и боль жили в ней так долго, что сейчас их было не заглушить. Ник припарковался около многоэтажного дома и взял Ковальски за руку. Они уже приехали к ее квартире, однако девушка была совсем не в состоянии куда-то идти.
— Асси, — ласково позвал ее Гордеев. — Я рядом, слышишь? Я с тобой.
Он стер свободной ладонью соленые дорожки с бледных щечек, ощущая, как душевная боль дорогого ему человека ментально смешивается с его собственной. Было невыносимо видеть Рид такой разбитой и все же… Ник был слишком счастлив от мысли, что именно он находился с ней прямо сейчас. Большие карие глаза, поддернутые легкой пеленой, были самыми печальными и самыми красивыми во всех существующих вселенных, и Гордеев, как безумец, был безнадежно в них влюблен.
— Асси, — прошептал парень, лаская взглядом ее лицо. — Тебе нужно домой, принять ванну и отогреться, слышишь?
Но Астрид не реагировала на его слова, и Ник знал, почему: она вновь и вновь прокручивала в голове произошедшее, размышляла что могла сделать и чего не сделала. Он видел, как стремительно его валькирия погружалась в болото из страхов и болезненного прошлого.
Знал, что это доставляет ей колоссальную боль.
И от этого ему тоже становилось невыносимо.
— Астрид, — позвал Гордеев, чувствуя, как холодеют пальцы. — Асси, приходи в себя, — несмотря на всю панику, что переполняла Ника, он говорил мягко и ласково, словно успокаивал проснувшегося от кошмара ребенка. — Все будет хорошо. Я рядом.
С красиво очерченных губ сорвался тихий, жалобный всхлип, и парень едва не сошел с ума от нежности, что едва не выплеснулась через край его сердца.
Едва не схватился за голову, едва не сломал пополам руль, едва не…
Развернув к себе эту мятежную девушку, которую сам же восхищенно называл «валькирией», Николай застыл. Его небесные глаза с беспокойством исследовали покрасневший нос, мягкие потеки туши и полные дрожащие губы, приоткрытые в немом крике. Рассматривали длинный полукруг ресниц, отбрасывающий тени на алебастровые щёки. В какой-то момент Ковальски будто попыталась отстраниться, но Ник не дал ей этого сделать. В воздухе повис ее рваный выдох, отдающий прохладой дождя и сладостью парфюма. Положив руку ему на грудь, девушка взмахнула ресницами, словно бабочка — своими крыльями — и посмотрела Николаю прямо в глаза.
Ее взгляд внезапно стал осмысленным. Чистым, влажным: в нем отражалась небесная даль глаз Гордеева, и это вызвало у парня ощутимый трепет.
Губы приоткрылись.
Самым удивительным было то, что в какие-то моменты он понимал Рид без слов. Это был навык, отточенный до совершенства за десять лет дружбы и семь лет его потихоньку расцветающих чувств. И сейчас Гордеев осознавал, что теряет самообладание: где-то глубоко внутри с тихим отголоском безнадежно лопнула тонкая ниточка, высвобождающая его демонов. И стоило невысказанному «поцелуй меня» замереть в горле Астрид, и Николаю напрочь снесло крышу.
Гордеев резко подался вперед и накрыл желанные губы на их общем выдохе. Желание умоляло парня сорваться, придать этому моменту страсти, но он отметал эти порывы. Ласкать Рид медленно и нежно, изучая каждый изгиб, было куда приятнее крышесносной горячности. Ник слишком долго ждал этого момента, и даже обжигающий вкус любимой кожи, отдающей сладкой остротой, лишь усиливал его удовольствие. Все внутри трепетало: и Ник, и Астрид впервые испытывали нечто настолько сильное. Девушку трясло, но уже не от холода или жары, а от убийственных бабочек, порхающих в ее животе. Задевая крыльям ребра и органы, насекомые посылали по ним импульсы, отражающиеся в реальности безумно приятными ощущениями. Рид и не помнила вовсе, как руки, упирающиеся в мужскую грудь, вдруг начали судорожно сминать ткань его рубашки, как губы, лишь немного приоткрытые в начале, раскрылись подобно цветочным бутонам навстречу таким же жаждущим губам.
Но все волшебство момента было бессовестно украдено неуместным велосипедистом, который совершенно предсказуемо для поездки в такую погоду не справился с управлением. Глухой стук в дверь со стороны Астрид заставил ее вздрогнуть и отстраниться. Никто из сидящих в машине не обратил внимание на сбегающего с места преступления паренька, однако теперь между молодыми людьми вместо притяжения осталась лишь неловкость.
— Асси… — тихо начал Ник и замолчал, заметив отблески страха в карем омуте. Припухшие от поцелуя губы Гордеева дрогнули от печальной улыбки, и он ощутил горечь на языке. — Я понял.
Николай прикрыл глаза, старательно уговаривая себя не сойти с ума, когда салон наполнил запах дождя. Но после громкого хлопка все его самообладание с треском развалилось. Неумолимое желание напиться в компании самого себя накрыло оглушающей волной, и Ник смог вернуться сознанием в реальный мир лишь после внезапного звонка Адама.
— Чем добьешь? — насмешливо бросил он в трубку. — Снова прорвало трубы в мое отсутствие или произошло нашествие инопланетян, которые хотят забрать тебя на органы? Если что, попроси их подождать, скажи, что скоро приедет новый образец.
— Понятно, — горестно вздохнул Адам. — Мне жаль, Ник, но тебе еще придется пожить. У нас новый директор, через полчаса общий сбор всего коллектива, приезжай.
Обронив что-то вроде согласия, Гордеев мрачно улыбнулся и завел машину. Он все еще чувствовал остро-сладкий вкус Астрид за кончике языка и неосознанно смаковал его, вдыхая витающий в салоне аромат ее духов. И несмотря на вскрывающую сердце боль, мужчина не позволил себе сплюнуть или распахнуть затонированное окно.