В ритме твоего дыхания

11. Вера на кончиках дрожащих пальцев

Боль. Многократная вспышка, орошающая каждую клеточку тела чем-то очень холодным и до тошноты неприятным. Ноги словно высечены из камня, а руки налиты свинцом, пугающая невозможность пошевелить пальцами бьет по голове, вызывая неописуемый ужас. Словно тело больше не принадлежит мне, словно им повелевает кто-то другой. Хочется закричать, прекратить эту агонию и выключить жуткий мороз, облизывающий каждый позвонок режущими лезвиями. Но я бессильна перед чужой волей: закована в пронзающий плоть металл. И только тихие вздохи срываются с приоткрытых от боли губ.
Паника медленно и неумолимо перетекает в желание карабкаться: уйти, убежать отсюда. Это рвение длится до тех пор, пока его не заменяет чувство глубокой апатии. Безразличия. Но сознание друг разрывается от отчаянного:
— Ева!

***

Я резко распахнула глаза, в первые несколько секунд наблюдая лишь темные пятна. Во рту неимоверно пересохло и першило, в то время как все лицо покрывала испарина. Волосы прилипли ко лбу и щекам, но у меня не было сил их убрать. Однако чья-то заботливая рука сделала это сама, без озвученной хриплым голосом просьбы.
Моргнув, я попыталась сфокусироваться на каком-нибудь предмете, и принялась сверлить взглядом громко пикающий аппарат. На его темном экране прыгали неуклюжие зеленые зигзаги, становясь то выше, то ниже.
— Ева, ты меня слышишь?
Мягкий мужской голос снова позвал меня по имени. До своего пробуждения я видела очень страшный сон, и тот же голос помог мне от него избавиться. Как ему это удалось?
— Ева, я… Я очень испугался.
Виски прострелило болью от желания понять и вспомнить. Просто зигзаги и раздражающие звуки оборудования заставляли мысли разбегаться. А потом…
С губ внезапно сорвалось:
— Адам?..
Мозг еще не до конца понял сказанного, но взгляд сам переместился с зеленых каракуль на обеспокоенное мужское лицо. Темные глаза, длинные для мужчины волосы цвета вороного крыла, крошка родинок на щеках и скулах… Чуть дрожащие приоткрытые губы, к которым так неистово хотелось прикоснуться.
— Адам…
Из глаз брызнули слезы. Пальцы вцепились в кислородную маску и, несмотря на чудовищную дрожь, избавились от нее. Я поднялась с подушки, протянув к сидящему у моей постели наставнику руки. Как беспомощный ребенок, отчаянно просящий защитить его от страшного сна. Шумно выдохнув, Арский в один миг переместился на край больничной койки и крепко обнял мое слабое тело.
— Как я рад, что ты цела… — сбивчиво шептал он в мои волосы. — Что все обошлось, Ева… Как ты себя чувствуешь?
Голос мужчины был хриплым и шелестящим, как неосторожно сломанный сухой колос, а объятия теплыми и нежными. Раньше я словно не замечала, не испытывала подобной отдачи: пусть даже если все это волшебство навеяно лишь печальными последствиями. Просто… Когда кто-то так сильно боится тебя потерять, возникает желание больше не заставлять его проходить через это снова. Потому что невыносимо, потому что это как маленькая смерть — даже на какой-то миг подумать о гибели важного тебе человека.
— Все хорошо… Что с Ником?..
Голос сел, отчего конец недлинной фразы бесследно исчез. Однако Арский понял заданный вопрос и без уточнения: карие глаза стали темнее самой бездны, в то время как бархатистый баритон коснулся моего сердца болезненными отголосками:
— Он на операции. Ник выкрутил руль и принял на себя основной удар.
Я вновь откинулась на подушку, чувствуя, как горло сдавило колючим ошейником. Принять последствия было тяжело, очень тяжело: моральные страдания оказались куда хуже физических повреждений.
— Господи, Адам… — вырвался из груди жалобный всхлип. — Мне так жаль… Астрид знает?..
— Ну конечно, — слабо улыбнулся наставник. — Мы вместе сюда приехали. Она очень долго от тебя не отходила, переживала, что ты не приходишь в себя…
— Я была в коме?.. — голос стал сиплым, будто на горло кто-то наступил. Адам помрачнел, неохотно обронив:
— Ты потеряла много крови, поэтому очень долго лежала без сознания.
Взгляд тут же упал на перебинтованное предплечье:
— Мне делали переливание?
— Да.
— Но моя группа крови четвертая отрицательная, неужели у них была и такая?..
— Не было… Я стал твоим донором.
— А…
Я не сумела договорить. Просто все мысли разом вылетели из головы, оставляя после себя разграбленную пустошь. Да, среди плоских костей черепа все еще бились друг с другом миллионы вопросов и бесконечное множество страшных теорий. Однако они не должны были покидать свою клетку. Арский видел мою борьбу с самой собой: ласково сжимал ладонь и взглядом умолял поговорить с ним. Но я молчала: и когда пришел врач, чтобы осмотреть пациентку, и когда взволнованная медсестра предлагала Адаму виноградного сока, и когда мы снова остались в палате одни. Казалось, издашь хоть звук, и внутренности расплавятся от душевных терзаний. Хотя безмолвие убивало куда быстрее. 
— О чем ты думаешь?
Вдоль хребта пробежался ощутимый холодок.
— О том, что приношу всем одни лишь страдания, — горькая усмешка тронула губы. — Ник спас меня, ты спас меня, Астрид спасает меня вот уже семь лет. Зачем вам это? Зачем вы все это делаете?! Я не хочу иметь долги и счета, по которым не смогу расплатиться!
Я смяла пахнущее лекарствами покрывало, чувствуя, как от силы давления немеют костяшки. В глазах немилосердно защипало от слез, и боль в моей груди ударила по ребрам, заставляя издать отчаянный стон. Апатия прошла, уступая свое место истерике.
— Прекрати, — холодно осадил Адам, хватая меня за щеки. — Посмотри на меня, Ева! Посмотри!
Он кричал, сам едва не теряя контроль над ситуацией, сам едва не утопая среди мертвого моря негативных суждений. Мужчина выглядел измотанным, и это было вполне логично в такой ситуации. Однако горячий шоколад его радужки и бездна расширившегося зрачка все еще блестели какими-то непонятными мне чувствами. Противостоянием? Надеждой? Желанием? Любовью?..
— Зачем мы это делаем? — громко спросил Арский, приближая свое лицо к моему. — Ты слышишь себя, Ева?! Неужели ты не понимаешь, как сильно мы тебя любим? Я тебя люблю.
Внутри что-то потянуло, а затем стремительно ухнуло вниз.
Мне послышалось, наверняка послышалось. Такого не могло произойти — не так резко, не со мной… Может, это всего лишь игра воображения?
— Очень плохо такое говорить, но, не случись этого инцидента, я бы так и стоял на месте, — теплые ладони перестали сжимать мои щеки в тисках и теперь успокаивающе ласкали их. — Тот поцелуй у тебя дома не был мелочью. Все, что было между нами и все, что касается тебя никогда не будет для меня чем-то неважным. Поначалу я не понимал своих чувств, думал, будто они пройдут сами собой, ведь так было всю мою жизнь. Но я ошибся…
Адам придвинулся еще ближе, до бесконечности нежно целуя меня в уголок губ.
Я видела, как мелко дрожат от волнения его ресницы.
— Ты так сильно нравишься мне, Ева, так сильно волнуешь меня. Я схожу от этого с ума и ненавижу себя за глупое молчание и трусливые побеги от того, чему я уже давно проиграл. Проиграл, когда увидел тебя на той парковке, проиграл еще раз, когда тайком восхищался тобой за стеклянной стеной танцевального класса… Я сдал этот бой всухую, и ни капли не жалею. Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя, Ева.
Все внутри перевернулось вверх дном. Все внутри обожглось о чувство, называемое безнадежными романтиками самым великим даром человечества. Сердце в груди трепетало от впитанных слов любви, а тело неистово тянулось ближе к Арскому. Только бы это все не приснилось мне, только бы он не исчез…
Потянувшись к мужчине несмотря на крупную дрожь, я закрыла глаза. Теплое дыхание коснулось лица, и в ту же секунду мои губы ощутили нежное прикосновение пламенного рта. Кончик шершавого языка прошелся по смутно изученному контуру, вспоминая и теперь пробуя на вкус чуть солоноватую от испарины кожу. Адам был нетороплив: позволял насладиться каждым движением, чтобы этот момент отпечатался на подкорке и никогда оттуда не стерся. То, как он разомкнул мои губы, как проник в жаркую глубину, как ласкал кромку зубов и как тяжело дышал со мной в унисон — было невозможно забыть.
— Говоря эти слова, — хрипло прошептала я, когда мы оторвались друг от друга с влажным причмокиванием. — Ты уже не сможешь притвориться, будто ничего не было.
— Я не откажусь от своих чувств, Ева, — твердо сказал Арский, поглаживая меня пальцами по щеке. — Я хочу только тебя.
Улыбка заставила дрогнуть уголки губ. В душе расцвела весна, и пробивающиеся из-под земли побеги оплетали некогда колючие, сухие ветки. Лед треснул, приходя в движение вместе с журчащими ручейками, а солнце наконец рассеяло свинцовые тучи.
Но слова любви для Адама так и остались внутри, прерванные громким:
— Эй! Там девушка в обморок упала! Она около операционной! Принесите нашатырный спирт!
Крик из коридора заставил нас отпрянуть друг от друга. Нахмурившись, мужчина порывисто поднялся и с беспокойством выглянул за дверь.
— О, черт, там Астрид…
— Что?!
Я дернулась и свесила ноги с кровати, всячески игнорируя стреляющую боль в боку. Из-за личных драм все мысли о лучшей подруге и пострадавшем в той же аварии Нике на какое-то время испарились из головы. Подоспев к кровати всего за секунду до моего стопроцентного падения, Адам недовольно цокнул языком, но ничего не сказал. Лишь помог сунуть ноги в белые больничные тапки и повел к выходу из палаты.
Когда моему взору открылся бесконечный коридор, около Ковальски уже сидела парочка медсестер. Обе настороженно всматривались в бледное лицо Асси, говоря о чем-то неслышным с такого расстояния полушепотом. Впрочем, было несложно догадаться: Рид явно просили пойти домой и передохнуть, однако девушка отчаянно мотала головой.
— А вы почему не в кровати? — пожилая медсестра, до этого обхаживающая Астрид, вдруг вскочила на ноги. Ее маленькие темные глазки недовольно уставились на Адама:
— Пациентке нужен покой!
— Я хорошо себя чувствую, — мягко возразила я. — Пожалуйста, разрешите побыть с сестрой.
Женщина задумчиво пожевала губами, но в итоге сдалась и позвала свою напарницу. Совсем еще юная девушка в белом халате послушно встала, перед уходом сунув Ковальски пузырек с успокоительными. Когда я увидела Рид, сидящую в неудобном, разодранном кресле, все внутри оборвалось. К горлу подступила тошнота, с которой пришлось бороться изо всех сил, чтобы вновь не удариться в истерику. Ведь Астрид выглядела точно так же, как и семь лет назад: потерянный взгляд, больница, поломанная психика…
— Родная, — обронила я дрожащим шепотом и, под чуткой опекой Арского, присела перед ней на колени. Схватила бледные ледяные руки своими, беспомощно заглядывая в осунувшееся, несчастное лицо. Но Асси не позволила мне и пары секунд пробыть перед ней в таком положении: ахнув, она с силой подняла меня на ноги и, встав, крепко обняла.
Из груди рыжеволосой валькирии вырвался тихий всхлип. Ее трясло, однако Ковальски держала меня в своих объятиях достаточно уверенно, уткнувшись носом в изгиб плеча.
— Я так рада, что ты жива, — сбивчиво произнесла Рид. — Ты… Ник… Моя семья… Вы семья… Я без вас… — из-за пережитой и переживаемой боли Астрид даже не могла говорить. Каждый ее вдох был надрывным и глубоким.
Запустив пальцы в огненные пряди, я погладила девушку по голове.
— Все хорошо, я здесь, и Ник тоже скоро будет.
Мой взгляд упал на брошенную баночку успокоительных, а затем на Арского, который тут же поднял ее. Пробежавшись к кулеру, он быстро вернулся обратно с пластмассовым стаканчиком. Усадив Асси в кресло и заняв соседние, мы протянули ей воду и таблетки:
— Пожалуйста, родная, тебе нужно хоть немного успокоиться.
— Я не могу… — всхлипнула Ковальски. — Не хочу…
— Ты только что упала в обморок, — мягко заговорил Адам, сидящий по другую сторону от подруги. — Если не хочешь тоже оказаться за этими дверями и встретить своего мужчину здоровой, то тебе нужно прекратить трепать себе нервы. Мы все за него переживаем, и мы все верим в Ника, он бы ни за что не бросил тебя здесь одну.
Я перевела на наставника взгляд, удивляясь его проницательности. Он всегда был очень внимателен к другим, и такое отношение к Астрид с его стороны означало лишь, что он стал лучше к ней относиться. Какой бы ни была ситуация, Арский впрягался лишь за тех, к кому питал хоть какие-то чувства.
Но что было еще более удивительно: Рид покорно положила успокоительные на язык.
После этого больше ни один из нас не проронил ни слова, будто опасаясь, что лишний звук может кого-то убить. Мы просто молча сидели перед белыми дверями с горящей красной лампочкой, тихо молясь, чтобы они поскорее открылись. Но время тянулось до бесконечности медленно, и усталость чугунным одеялом опускалась на наши плечи. Адам несколько раз ходил за кофе, приносил нам воду и выпечку, которая, несмотря на мягкость, камнем вставала поперек горла. Однако Рид за минувшие часы ни разу не притронулась ни к чему из этого. Она была неподвижна и, казалось, дышала через раз. Девичье лицо покрывала испарина, блестящая в тусклом свете желтых ламп, блики которых находили свое отражение в остекленевших карих глазах. Я волновалась за Асси: грела ее руки в своих, гладила по спине, иногда мягко сжимала холодные пальцы, но все так же наблюдала ее прострацию. Это отнимало последние силы, вызывало тошноту и отчаянное желание просто уснуть и проснуться, когда все закончится. Поэтому, когда из операционной показался мужчина в униформе, затуманенный разум не сразу понял, что все уже действительно подошло к завершению. Первой очнулась Астрид:
— Доктор! — с надеждой в голосе воскликнула она. — Как прошла операция?
Подруга ринулась к нему, прижимая ладони к груди. Моргнув, я заметила, что она шла почти босиком, а ее каблуки были небрежно оставлены около горшка с фикусом.
— Успокойтесь, девушка, — устало и в тоже время мягко произнес хирург. — Мы долго спасали пробитое легкое и, слава Всевышнему, смогли сохранить его целым. С вашим мужем все в порядке, состояние стабильное, он большой молодец. На реабилитацию уйдет какое-то время, а так же не исключено прихрамывание на правую ногу, но это самые минимальные последствия после такой тяжелой аварии.
Медик похлопал Ковальски по плечу, тактично сделав вид, что не заметил ее разодранных колготок и отсутствия обуви. Обронив что-то еще, он вместе со своим коллегой направился дальше по коридору. Все закончилось. Ник справился, Ник действительно справился!..
- Боже... - я оставила свое кресло и на ватных ногах приблизилась к Рид. Обнявшись, мы с подругой тихо заплакали от облегчения.