В саду ее цветов

Глава 3

Майя

Снежинки падают мне на ладони и не спешат таять. Удивительно... руки у меня теплые, а снег не долетает даже до земли, растворяется в воздухе. Почему же со мной иначе? Или я принесла с собой холод оттуда, из внешних земель?

Это очень странный город. С нарядными домиками, крохотными парками, он словно с любовью создавался для какой-нибудь витрины, а не возник стихийно при разработках руды. Уютный – и совершенно чужой. Застывший во времени, без связи с внешним миром, без новых зданий, разве что машины кажутся современными. Память моя мало что сохранила, но все равно казалось - от прочих это место отделяет лет пятьдесят. Я никак не могу понять, здесь меня жалеют, тепло относятся, или им нет до меня никакого дела. И то, и другое естественно – я любопытная диковинка, и при том во мне мало интересного. Сколько можно пережевывать потерю памяти? Скоро надоест.

Нет, я не пыталась себе польстить, считать себя особенной. Но эта двойственность… будто тебе улыбаются лишь одной половиной рта, причем искренне.

А еще мне порой кажется, за мной кто-то следит. Иногда в одиночку, а иногда будто сам город тысячей глаз. Каждым окном, каждым кирпичом в стене. Древесными ветками, камнями на дороге. Неприятно и жутковато…

Особенно это чувствую, когда брожу по окрестностям. Магнус предупреждал – не стоит так ходить, но я не могу, мне кажется, вот-вот и я что-то вспомню.

Почему здесь так мало снега? Местные объясняют, но все же… Он иногда выпадает, но тает быстро, и потом стоит очень густой туман. Мне всегда казалась странной фраза «такой плотный, кажется, ножом можно резать», но здесь именно так. А кто говорил эту фразу, или где я ее читала? Не помню…

А мне надо побольше узнать об этом месте.

Около библиотеки я испугалась. Здание, неожиданно величественное, с небольшими колоннами, принадлежало другому миру и смотрело на меня... честное слово, смотрело. "Чего тебе, девочка?" - говорили и колонны, и узкие окна в узорных решетках, и даже голуби на карнизе. Наверное, это были ученые голуби...

Мне показалось, что ничего я здесь не найду.

Библиотекарь оказалась приветливой черепашкой в очках - то есть человеком, конечно, только сутулой, низенькой, в огромной тяжелой шали. Она суетливо забегала вдоль полок и принесла мне кучу брошюр и одну энциклопедию - все, что было по истории этого городка.

- Я здесь почитаю?

Она кивнула и сама углубилась в книгу, а я спряталась за каким-то большим растением и принялась листать брошюрки. Ничего не нашла особенного, скоро уже поняла, что скучаю и читаю через страницу по диагонали.

Здесь почему-то ничего не происходило.

То есть... добывали руду, древесину, строили, переименовывали, но я хотела найти другое. Что-нибудь... интересное. Может быть, полет местного чудака на воздушном шаре и посвященные этому газетные вырезки, или загадочные убийства, или хотя бы упоминание о родившемся здесь известном ученом или артисте. Городок оказался... дистиллированным. Это слово я помнила.

Идеальным. Уютным и неприметным.

...Иногда мне снятся дома, улочки, которые я вроде бы знаю, но, просыпаясь, понимаю – таких нет и не было никогда. И, читая историю городка, я не могла отделаться от схожего ощущения – да, все правильно, и что-то не так. Может быть, я просто причудливо стукнулась головой – иначе как объяснить, что про разные страны, где никогда не была, я помню, и не знаю, откуда родом сама?

Хотя нет, головой ведь стукнулся Халле, я же просто замерзла.

**

Халле

- Дагмара... она ведь твоя родственница? Твой опекун?

- Можно сказать и так.

- Мне вы не показались близкими.

Интересно, всегда ли ты лезешь в чужую жизнь, подумал Халле, а вслух сказал:

- Ошибаешься. Мы прекрасно понимаем друг друга. Если под близостью подразумевать бросания на шею при каждом удобном случае...

- А твои родители? Ты их помнишь?

- Нет, - сказал Халле, размышляя, стоит ли отвечать вежливо или наконец показать недовольство. И опять же, сделать это мягким намеком или как-нибудь основательно.

Но размышлял о таких вещах всегда дольше, чем надо было - Майя успевала выкинуть что-нибудь новое.

После того, как показал ей свою мастерскую, она вскоре напросилась снова. Не отпускает, сказала. Мне не понравились твои картины, но я чувствую - в них что-то есть. Я должна это понять.

Зачем понимать то, что не нравится, хотел спросить Халле, но передумал. В конце концов никто еще не пытался думать над тем, что он рисовал. Он и сам вряд ли сумел бы объяснить - словно его разделили надвое, одна половина могла только думать, и ей принадлежала точка в лабиринте и многомерные стены, которые проходили друг через друга. А вторая, похоже, стремилась что-то чувствовать, но не умела делать это напрямую. И выходили такие же смешения точек и плоскостей, но они могли существовать лишь на полотне, в одном измерении - и тут на выручку приходил цвет.

Халле не знал сюжетов своих картин, если они, сюжеты, вообще были.

И повелось - Майя приходила, задавала несколько неудобных вопросов, а потом, переместившись вместе с ним в мастерскую, смирно сидела на табурете, выбирая каждый раз новое место, и смотрела. В эти минуты, а изредка даже часы она не мешала, становилась сама одной из картин, собранием пятен, углов и линий. Халле не выносил взглядов в спину, а тут забывал - смотрит, не смотрит, какая разница. И они почти не разговаривали, если и говорили, то о вещах мирных и предсказуемых.

В этот раз она сдвинула табурет в самый угол, наполовину спряталась за пустой мольберт. И молчала так долго, даже не шевелясь, что Халле решил - может, заснула?

Обернулся - и тут Майя тихо, полузадушенно ахнула из своего угла.

- Я вижу… розу.

Она показывала на картину, висящую на другой стороне. Синее и багряное... но синее не как небо, а как снег поздно вечером, подсвеченный фонарями. И одно белое пятнышко.