В Сердце Бури

Глава 1. Дочь кузнеца

Запах ударил в нос первым. Резкий, едкий, пропитанный чем-то кислым и одновременно сладковатым — запах дыма, немытых тел, мокрой шерсти и застарелого пота. Женя закашлялась, инстинктивно зажимая нос рукой, и тут же замерла.

Рука была не ее.

Тонкая, с обломанными ногтями, въевшейся в кожу сажей и свежим порезом на указательном пальце — она двигалась, сжималась в кулак, разжималась, повинуясь ее воле. Но это была чужая конечность. Женя тупо смотрела на нее несколько секунд, а потом в голову хлынул поток ощущений — настолько плотный и реальный, что затошнило. Холод камня под ягодицами. Жесткая ткань платья, впивающаяся в ребра. Где-то рядом мерно и тяжко ухало — словно дышало огромное животное.

Она с трудом разлепила веки. Нет, не животное. Меха.

Прямо перед ней, в багровых отсветах горна, возвышалась грубо сколоченная деревянная конструкция с кожаными складками. Меха размером с добрую собаку ритмично сжимались и разжимались, нагнетая воздух в горнило. Языки пламени взметались выше, освещая низкий каменный свод, покрытый вековой копотью, и фигуру, склонившуюся над наковальней.

Мужчина. Огромный, широкий, с засученными до локтя рукавами, обнажавшими руки, похожие на узловатые корни дуба — сплошь в шрамах, ожогах и рельефных мышцах. Седые волосы схвачены кожаным ремешком, борода всклокочена, а когда он обернулся на стук упавшего с полки инструмента, Женя увидела глаза — блекло-голубые, выцветшие от жара, но цепкие и острые, как осколки льда.

— Очнулась, значит, — пророкотал мужчина низким, грудным голосом, в котором было больше рокота мехов, чем человеческой речи. — Я уж думал, ты до вечера проваляешься. Говорил тебе — не лезь к лошади Маклейнов. Жеребец норовистый, дикий. Хорошо, что просто копытом задел, а не убил.

Женя не ответила. Она не могла. Потому что поняла вдруг то, что ее спящий мозг пытался игнорировать с первой секунды: мужчина говорил на языке, которого она не знала. И одновременно прекрасно понимала каждое слово.

Это был гэльский. Древний, гортанный, певучий гэльский горной Шотландии, от которого у любого лингвиста зашлось бы сердце от восторга. Она, Евгения Соловьева, кандидат наук по кельтской культуре, изучала его по фрагментам, по уцелевшим песням, по юридическим трактатам. И теперь слышала живую речь — беглую, простонародную, пересыпанную словечками, которых не было ни в одном словаре.

Жени не могла здесь находиться.

Она скосила глаза вниз, на свои руки — те самые, чужие, с сажей и порезом. Потом на платье — грубое, серое, из неокрашенной шерсти, заляпанное чем-то бурым (кровью? грязью? едой?), с прорехой на рукаве, заколотой деревянной булавкой. На ногах — кожаные башмаки на веревочной подошве, стоптанные, дырявые, из которых торчали красные от холода пальцы. Холода она, кстати, не чувствовала — в кузнице было жарко, полыхало горнило, и воздух дрожал от зноя. Но ноги все равно были ледяными. Привычное состояние для человека, который не снимает сырую обувь сутками.

— К-как меня зовут? — просипела Женя по-гэльски и сама себе удивилась: язык двигался сам, губы складывались правильно, гортань выдавала нужные звуки. Тело помнило то, чего не знала она.

Мужчина, уже успевший вернуться к наковальне и взять в руку молот, замер. Обернулся. Прищурился, окинул ее пристальным взглядом, от которого Жене захотелось сжаться в комок. Под этим взглядом, казалось, плавился любой секрет.

— Плохо дело, — вздохнул он. — Жеребец тебя крепче приложил, чем я думал. Ты — Катриона, дочь моя. А я — Дункан Макрей, твой отец, кузнец и свободный человек клана Фрейзер из Ловата. И если ты еще раз полезешь к чужому жеребцу, я тебя сам выпорю, и никакая леди Маргарет тебя не спасет, поняла?

«Клан Фрейзер из Ловата».

Женя похолодела. Она знала это название. Знала слишком хорошо, чтобы оставаться в блаженном неведении.

Кузнец Дункан снова повернулся к наковальне, потеряв к дочери интерес. Металл запел под ударами молота — тяжелый, ритмичный звон, отдающийся в зубах. А Женя сидела на куче мешковины, смотрела на свои (не свои) руки и пыталась понять, в какой момент ее жизнь превратилась в научный кошмар.

Она помнила вчерашний вечер. Или не вчерашний? Последнее, что отпечаталось в памяти — кабинет в запасниках Исторического музея. Закрытая выставка, посвященная второму восстанию якобитов. Ящики с описью: фрагмент клетчатого пледа с бурыми пятнами, нательные кресты горцев, пуговицы с мундира драгун Камберленда, чудом уцелевшая брошь в виде ветки чертополоха — та самая, которую она нашла два года назад на раскопках у стен полуразрушенного замка в окрестностях Инвернесса. Легенда гласила, что брошь принадлежала женщине из клана Фрейзер, которая спасла своего мужа в битве при Каллодене.

Женя тогда сидела над ней допоздна, одна, пила остывший чай и думала о том, как чудовищно несправедлива была история к этим людям. К горцам, которых вырезали за верность принцу. Женщинам, которых насиловали и убивали драгуны. Детям, оставшимся без отцов. Она помнила, как коснулась броши пальцем. Просто коснулась, ощущая холод старого серебра. А потом — темнота.

И вот этот запах. Грохот. Чужое тело.

— Отец, — она сглотнула, с трудом выталкивая из себя слово на гэльском, — какое сегодня число?

Дункан даже не обернулся.

— А шут его знает. У священника спроси, если голова дырявая стала. Ноябрь на дворе, вот что я тебе скажу. Урожай собрали, овцы в загонах, мужчины точат мечи.

— Мечи? — Женя почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя от горна волнами шел жар.

— А ты как думала? — кузнец наконец обернулся. В руке он держал широкий, устрашающего вида палаш — лезвие было уже наполовину готово, и Дункан любовно поглаживал его изогнутую спинку. — Принц Чарльз в Эдинбурге. Горные кланы собирают людей. Ловат, хоть и хитрая старая лиса, выжидает, но знамя поднимет. Я кузнец, Катриона, и мое дело — ковать. Неважно, что именно: плуг или клинок. Но когда вождь зовет, клинок весит больше.