В шаге от ненависти

Глава 1 Встреча

Глава 1

Ромильда

— Ты сегодня молчалива, — отец ставит бокал на столик и смотрит на меня тем взглядом, который я знаю с детства. Он всё видит.

— Здесь не о чем говорить.

Я поправляю ремешок туфли, хотя он и так сидит идеально. Просто нужно опустить глаза. Если я сейчас посмотрю на отца, он прочитает всё. А читать пока нечего. То есть вообще ничего.

— Де Санти приехал с братьями, — отец говорит это так, будто обсуждает погоду. — Старший. Маттео.

— Мне всё равно.

Отец усмехается. Коротко, хрипло. Я слышу, как он делает глоток, и чувствую запах табака, который въелся в его пиджак.

— Я не спрашиваю, не всё ли тебе равно. Я говорю, чтобы ты держалась от него подальше.

Теперь я поднимаю глаза. Он серьёзен. Это не обычная отеческая забота. Это предупреждение.

— Думаешь, он настолько туп, чтобы влезть на чужую территорию? — спрашиваю я.

— Думаю, он достаточно умён, чтобы сделать вид, что ему ничего не нужно, а потом забрать это.

Отец смотрит на меня тяжело. Я знаю этот взгляд. Он видит во мне не дочь сейчас. Он видит актив. Или уязвимость. Смотря как повернуть.

— Я не собираюсь с ним знакомиться, папа.

— Хорошо. — Он кивает и отворачивается к окну. — Потому что он не для тебя.

Я не спрашиваю, почему. Я и так знаю. Де Санти — это война. А я — не трофей.

— Я пойду к бару, — говорю я, поднимаясь. — Здесь душно.

Отец не останавливает. Он только кивает, уже думая о чём-то своём. О грузах. О границах. О том, как не дать Маттео Де Санти больше, чем положено.

Я иду к бару медленно. Каждый шаг — это маленькая победа над желанием обернуться. Потому что я чувствую его взгляд ещё до того, как сажусь на высокий стул. Чувствую, как он скользит по спине, останавливается на шее, на том месте, где волосы собраны в узел.

Не оборачивайся. Не доставляй ему удовольствия.

— Бокал белого, — говорю я бармену.

— Сию секунду, синьорина Ромеро.

Я кладу локти на стойку. Спина прямая. Плечи расправлены. Я знаю, как это выглядит со стороны. Гордая, неприступная, скучающая. Пусть смотрит. Пусть видит, что ему здесь ничего не светит.

Я делаю глоток. Вино кислое, слишком холодное. Но я не заказываю другое. Я вообще не хочу пить. Я хочу уйти отсюда, но уйти — значит показать слабость. А слабость — это то, что мужчины вроде Де Санти чуют за версту.

Мой палец оставляет след на прохладном бокале. Я смотрю на эту полоску и думаю: интересно, он всё ещё смотрит?

Потом я всё-таки оборачиваюсь.

Он сидит в углу. На диване. Один. Братьев не видно. Или он их куда-то отправил, или они сами растворились в толпе. В одной руке бокал, в другой — сигарета. Он не делает затяжку, просто держит её, и дым тянется вверх тонкой ниткой.

Наши взгляды встречаются.

Я не отвожу первый. Это было бы поражением. Я смотрю на него в упор, и пусть видит, что я не боюсь. Что я — дочь Самуэля Ромеро, и этот клуб, этот город, эта жизнь — моя, а не его.

Он усмехается.

Я вижу это даже отсюда. Уголок его рта поднимается в ленивой, наглой усмешке, и меня это бесит. Бесит до скрежета зубов. Потому что он смотрит на меня не как на равную. Он смотрит как на десерт, который решит, брать или нет, когда расплатится за ужин.

Я первая отвожу взгляд.

Возвращаюсь к своему бокалу, беру его и делаю большой глоток, хотя вино всё так же кислое. Пальцы сжимают ножку бокала сильнее, чем нужно. Я чувствую, как поднимается румянец к щекам, и ненавижу себя за это.

— Синьорина Ромеро, — раздаётся голос сбоку.

Я поворачиваю голову. Один из его братьев. Не помню имени. Младший. Светлые волосы, наглые глаза, улыбка, которая говорит: «Я знаю, что ты знаешь, кто мы такие, и мне плевать».

— Мой брат просил передать, — он наклоняется к моему уху, и я чувствую запах дорогого одеколона, — что вы очень красиво злитесь.

Кровь приливает к лицу. Я сжимаю бокал так, что он почти трескается.

— Передай своему брату, — говорю я ровно, даже не поворачивая головы, — что если он хочет что-то сказать, пусть скажет сам. Или научится делать это так, чтобы не прятаться за спину младших.

Парень усмехается. Медленно выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах — уважение. Или интерес. Или то и другое.

— Передам, — говорит он и уходит.

Я не смотрю ему вслед. Я смотрю в свой бокал и жду, когда перестанут дрожать руки.

---

Матео

— Она велела передать, — говорит Лоренцо, плюхаясь на диван рядом, — что если хочешь что-то сказать, скажи сам.

Я не отвечаю. Смотрю на неё. Она сидит с прямой спиной и сжимает бокал так, будто хочет его задушить. Красиво. Очень красиво. И это бешенство, которое она пытается скрыть, делает её ещё лучше.

— И ещё, — Лоренцо тянется за моим бокалом и делает глоток, — она сказала, чтобы я не прятался за спину младших.

— Ты сказал ей, что я не прячусь?

— Не успел. Она очень быстро говорит. И смотрит так, будто хочет пристрелить.

Я усмехаюсь. Забираю у него бокал.

— Не пей моё.

— А она тебе нравится? — Лоренцо смотрит на меня с любопытством. — Серьёзно?

Я не отвечаю. Смотрю на её руки. Она поставила бокал и теперь крутит его на стойке, рисуя круги. Нервничает. Хочет уйти, но не уходит. Не хочет показывать, что я её задел.

— Маттео, — Лоренцо становится серьёзным. — Это Ромеро. Их дочь. Ты понимаешь, что это значит?

— Я понимаю, что это значит, — говорю я, не отрывая взгляда от неё.

Она наконец поднимается. Поправляет платье, одёргивая подол, хотя там нечего одёргивать. Идёт к выходу. Медленно. Каждый шаг — как удар. Она знает, что я смотрю, и хочет, чтобы я смотрел. Хочет, чтобы я видел, что она уходит.

— Ты идёшь? — спрашивает Лоренцо.

— Нет.

— Тогда чего ты ждёшь?

Я поднимаюсь. Поправляю пиджак. Чувствую, как Лоренцо смотрит на меня с удивлением.

— Ты же сказал, что не пойдёшь.

— Я передумал.

Я иду к выходу. Не быстро. Не медленно. Так, как будто у меня есть время. Как будто я просто прогуливаюсь по своей территории, а не иду за дочерью Самуэля Ромеро в чужом клубе.