В смысле, Развод?

Глава 3

А что будет делать она?

Лариса не знала ответа на этот простой вопрос. Так уж вышло, что всю свою жизнь она делала что-то для кого-то. Для мужа. Для детей. Для внуков. Даже для старшей сестры Раисы, которая вечно просила полить её цветочки, пока та в санатории лечила спину.

Лариса стояла посреди своей спальни, прокручивая на пальце обручальное кольцо и мучительно осознавала еще одну, очередную за это долгое утро, страшную вещь: без Гоги, без детей, без внуков, без несчастных цветов Раи – она просто не знает, куда себя деть.

Жена, мать, бабушка...

А она? Сама Лариса – что она представляла из себя без этих несомненно важных и социально одобряемых статусов, которым посвятила жизнь?

И Лариса вынужденно признала - она просто не знала, кто она.

Выйдя замуж в семнадцать лет, она из-под материнского крыла нырнула под крыло мужа и его довольно деспотичного отца. Свекровь Ларисы скончалась вскоре после их с Гогой свадьбы, поэтому на хрупкие плечи молоденькой еще девушки легли бытовые вопросы и забота сразу о двоих мужчинах со сложным темпераментом.

Она мечтала танцевать под дождем, а вместо этого развешивала бельё во дворе их добротного каменного дома в пригороде Еревана. Мечтала побывать в других городах и странах – но собирала в командировку чемоданы мужа и свекра. Считала, что ей очень повезло, что муж разрешил поступить и окончить университет, а впоследствии и поработать по профессии.

Недолго, конечно. С перерывами на декреты. А потом и вовсе пришлось уволиться – муж и сын приняли решение семьями переехать в Краснодар...

Лариса подошла к зеркалу и внимательно рассмотрела свое отражение.

Губы сжаты в привычную строгую линию. Вроде, улыбается, но выглядит натянуто. Волосы уложены в аккуратную, неизменную прическу, которую её сестра насмешливо называла «Бабетта идёт на войну».

Эта насмешка сестры вдруг показалась ей такой точной. Всю жизнь она чувствовала себя на передовой – за мир и порядок в семье, за будущее детей, за покой мужа...

А за себя?

Провела пальцами под веками, оттирая потекшую тушь и взглянула в свои глаза.

Глаза... Боже, когда они успели потухнуть? Сегодня? Или еще раньше? Ведь еще недавно, на новогодних фотографиях, они блестели! В них было счастье! Или, по крайней мере, надежда.

Как так получилось, что большая часть жизни уже прожита, а сама жизнь прошла мимо неё?

Ларису вдруг охватила такая грусть, такая обида за упущенное время, что она заплакала. И плакала она долго. Не напоказ, а тихо, по-взрослому - без рыданий, без всхлипов, просто сидя на краю кровати и вытирая ладонью мокрые щеки.

Слезы, оставляя на коже липкие дорожки, смешиваясь с тональным кремом и тушью, капали на толстое, дорогое покрывало. Она даже не пыталась их остановить – впервые за долгие годы позволяла себе эту слабость. И плевать, что некрасивая – видимо и на это Гоге было всегда плевать...

Выплакав всё, долго и протяжно выдохнула.

А потом впустила в себя мысль, которая еще несколько дней назад показалась бы ей нелепой, глупой.

Даже кощунственной. Не вписывающейся ни в одну из парадигм традиционной армянской матроны шестидесяти лет. Потому что еще несколько дней назад она была уверена, что будет тихо и мирно доживать свою жизнь рядом с мужем, не меняя ничего. А теперь...

Теперь ей остро захотелось почувствовать вкус этой жизни. Сколько ей отпущено? Год? Пять? Десять?

Неважно!

Она больше не хочет потерять ни одной минуты.

Возмущенный голос мужа услышала не сразу.

- Лариса! – раздавалось снизу.

Раскатистый бас Гоги был, как всегда, резким, требовательным, но теперь он не заставил её вздрогнуть. Она медленно поднялась с кровати и вышла из комнаты.

- Лариса! Где кофе?! – Гога уже стоял у подножия лестницы, опираясь на перила.

Она не ответила. Просто смотрела сверху вниз, наблюдая, как его лицо искажается от раздражения.

Ты что, оглохла? – рявкнул он и сделал шаг вверх.

Лариса глубоко вдохнула, почувствовав, как в груди что-то сжимается, будто пружина, которую слишком долго сдавливали.

- Нет, – тихо сказала она. – Не оглохла.

- Тогда почему не отвечаешь?! – Он уже поднялся на несколько ступеней.

- Потому что не хочу.

Гога замер. Его брови резко поднялись вверх, глаза расширились. Он словно не поверил своим ушам.

- Что?

- Я сказала: не хочу. – сглотнула, поджав губы. Её голос готов был дрогнуть, но она сжала губы в маленькую точку и продолжила. – Не хочу варить тебе кофе. Не хочу печь пончики. Не хочу больше бегать за тобой, как служанка.

Георгий Каренович покраснел. Его губы задрожали, а в глазах вспыхнуло что-то опасное.

- Ты с ума сошла? – прошипел он. – Это твои обязанности!

- Обязанности? – Лариса натужно рассмеялась. – Ты мне зарплату платишь? Или я твоя раба?

- Ты моя жена! – он почти закричал.

- Да. Твоя жена. Но не прислуга.

Гога резко шагнул вверх, но Лариса не отступила. Она стояла наверху, сжав кулаки, и смотрела на него без страха. Впервые за сорок лет.

- Ты... – он запнулся, не находя слов. Её взгляд будто припечатал мужчину к ступеням. – Ты моя жена, Лариса! И делать должна то, что я сказал! И если я скажу тебе, что мацун чёрный, ты должна это принять без сомнений! Почему-то раньше у тебя не было...

- Я устала, Гога, от твоего хамства, равнодушия. От того, что ты даже не замечаешь, сколько сил я вкладывала всю жизнь в этот дом, в тебя, в детей...

- Да что ты вообще несешь?! – он махнул рукой. – Мозги проветрить забыла?!

Лариса медленно покачала головой.

- Нет. Я думаю, что... – она замолчала, будто сама испугалась своей мысли. А потом ухмыльнулась.
Гога замер. Его лицо стало каменным.

- Что?

- Что наконец-то их нашла. – кивнула сама себе.

Георгий Каренович стоял, словно поражённый молнией. Его пальцы разжались, он отступил на шаг. Лариса заметила, как на висках мужа пробиваются капли пота.