В смысле, Развод?

Глава 6

Обычно к этому времени Лариса уже запускала посудомойку и, устроившись рядом с мужем на большом диване в гостиной, спрашивала, как прошел день, не давая ему сосредоточиться на выпуске новостей...

А сегодня в доме стояла непривычная тишина. До того оглушительная, что он слышал, как гремит холодильник на кухне! Оказывается, в его большом и крепком доме была превосходная слышимость, о которой Гога до сих пор почему-то не догадывался.

К привычному раздражению под конец дня добавилось непривычное волнение. Да, он не беспомощный ребенок – взрослый, умный мужчина. И кофе себе смог сам сварить, и обед с ужином подогреть. И даже рубашку в корзину для стирки отнёс.

Но когда уже начало смеркаться, а Ларисы всё не было дома, Гога был близок к тому, чтобы позвонить ей. В голове, не переставая, крутилась одна и та же мыль: «Где её носит?» Пропадет же без него, ненормальная! И от того, чтобы пойти её искать останавливало его лишь природное упрямство.

Гога взглянул на телефон, лежащий на столе. Нет, звонить не станет. Искать тоже не станет. Нечего потакать её капризам. Если она решила устроить бойкот на старости лет – пусть. Он прекрасно обойдется и без неё.

С этими мыслями он поднялся в их с Ларисой спальню, сам расстелил постель и решил, что в такой сложный день можно и прилечь пораньше.

Гога прочистил горло и прикрыл глаза.

Их брак с Ларисой не был по любви. Обычная по тем временам договоренность. Их отцы выросли в одном дворе, всё детство дружили, вместе служили, и еще в армии пришли к выводу, что такую крепкую мужскую привязанность можно скрепить узами родства. Почему бы не женить единственного сына Карена Григоряна на младшей дочери Коли Варданяна?

И пусть, одного из них уже года четыре не было в живых, но второй никогда не забывал об этой договоренности. Парню давно пора остепениться, а девушке и вовсе нечего в девках засиживаться. А то, что жених на семь лет старше, так это даже к лучшему. Мужчина должен быть старше жены!

Гога отцу перечить не смел никогда. А Лариса бы никогда не пошла против воли отца-героя, чья медаль за отвагу стояла в доме на самом видном месте. Чтобы долго не тянуть, за пару месяцев до совершеннолетия невесты сыграли свадьбу.

Пока без ЗАГСА – пусть сначала Ларисе стукнет восемнадцать. Только обвенчались, а потом отметили тихо, по-семейному, накрыв столы на всю улицу.

Он её, конечно, любил. По-своему. Спокойно, без надрыва. И уважал. Лариса оказалась отличной хозяйкой, замечательной мамой и самым крепким тылом, о котором можно было только мечтать. И он выражал всю привязанность, как умел.

Пахал, чтобы ни она, ни их дети ни в чем не нуждались. И он даже представить не мог, что все эти годы жена чувствовала себя ущемленной – о чем призналась аккурат перед Новым годом. Да разве он её ущемлял? Вот отец его – да, тот ущемлял мать Гоги. Несчастная женщина даже глаз поднять лишний раз не смела в присутствии деспотичного супруга, как и сам Гога.

А он же не такой. Он жене дал полную свободу: не лез в домашние дела, не контролировал расходы, ни разу пальцем её грубо не коснулся! А когда Лариса без его ведома подарила дом сына бывшей невестке – разве он ей хоть слово сказал? Разве стал оспаривать её решение в суде? А ведь мог бы! И выиграл бы! Но нет. Поворчал ради приличия, но в глубине души был согласен с её решением, потому что сын уж слишком жестко тогда накосячил.

Лязг ворот со двора прервал воспоминания мужчины. Тот настороженно замер. Вот это слышимость! А через несколько секунд облегченно выдохнул, услышав звон ключей в прихожей. «Пришла!»

Прождал минуту. Не дождался знакомого «Гог джан, я дома!», возмущенно фыркнул и, снова погрузился в воспоминания – слишком часто за последние пару лет, с тех пор, как в его крепкой семье начались потрясения. О том, как тяжело сам Гога переносил эти потрясения, в семье не знал никто.

Даже Лариса.

На этот раз нырнул в далекое детство.

Ему семь. Он с упоением слушает, как из окон музыкальной школы в квартале от дома раздаются чарующие звуки скрипки.

Он замирает, прижавшись к холодной каменной стене, и закрывает глаза. В этот момент он не сын сурового военного, не будущий глава рода, а просто мальчик, который хочет слушать музыку.

- Георгий! – раздаётся резкий голос отца. – Ты опять здесь торчишь?

Маленький Гога вздрагивает и разжимает кулаки – он даже не заметил, как вцепился в подол своей рубашки.

- Пап, я просто...

- Никаких «просто»! – отец хватает его за плечо. Мальчик почему-то падает и больно бьется коленом об усыпанную щебнем дорожку. – Музыка – это для девочек. Ты что, хочешь, чтобы над тобой смеялись? Чтобы обзывали маменькиным сынком?!

Гога молчит. Он не хочет, чтобы над ним смеялись.

Он хочет, чтобы отец гордился им.

- Марш домой! Уроки сами себя не сделают!

Гога резко открыл глаза и растерянно оглянулся. Плечо ныло, колено болезненно жгло.

В комнате полумрак. Из-за штор пробивался...

Солнечный луч?

Уже утро?

- Я уснул, что ли?

Значит, это был сон...

Почему ему приснилось именно это? Впрочем, какое это имеет значение?

Повернул голову – Ларисы рядом не было. Её половина постели была аккуратно заправлена. Но в этом не было для Гоги ничего необычного – жена всегда просыпалась раньше него. Тихо одевалась, стараясь его не тревожить. А он делал вид, что спит. Она выходила – и он тогда снова засыпал до звонка будильника.

Гога сел, смахнул с лица остатки морока. Впервые за долгие годы он почувствовал что-то из далекого детства. Что-то настолько болезненное, что он предпочитал не вспоминать, не задерживаться на этом чувстве. Пустота.

Одиночество.

Он снова не позволил себе нырнуть в эмоции.

На спинке кресла, где обычно висела его выглаженная футболка, ничего не было.

Он моргнул. Лариса не приготовила ему одежду.

- Хм, детский сад, – усмехнулся.