В смысле, Развод?

Глава 7

Третий день молчанки ничем не отличался от двух предыдущих. И четвертый, и пятый. Супруги жили будто параллельно друг от друга. Да, они иногда пересекались в доме в течение дня, но это было другое...

Лариса занималась своими делами, Гога – своими. Дел в отпуске у него не было, поэтому он придумывал себе занятия, но ни одно не увлекало его так, чтобы он забыл о бунте жены. Нет, Лариса не забросила быт – дома было всё так же чисто, убрано.

В холодильнике всё так же было полно еды, которую нужно было просто разогреть. Да и одежда чистая не заканчивалась – стиральная машина в прачечной работала регулярно.

Чего действительно не было в доме – так это уюта. В один из вечеров Гога, сидя перед телевизором, поймал себя на мысли, что не понимает, что он смотрит. Раньше он, хоть и не говорил этого вслух, мечтал посидеть в гостиной в тишине и спокойно посмотреть новости, кино.

Но Лариса всё время сидела рядом и комментировала происходящее на экране. Бурно, эмоционально, с поистине армянским колоритом:

- Ой, ну что за бред! Да он же её обманывает, слепой это видит!

- Гога, ты видел? Ты это видел?!

- Нет, совсем нет голоса. Пришла на шоу позориться? Не понимаю...

Теперь же в гостиной стояла тишина.

Гога щелкнул пультом, переключая каналы. Спорт – нет. Новости – скучно. Какой-то сериал – глупости. Он бросил пульт на диван и потёр переносицу. Ему не хотелось признаваться даже самому себе, что он скучает по бормотанию Ларисы, что ему не хватает её внимания и её, да что уж там, заботы...

Признаться – значило проиграть. Проявить слабость.

Гога выругался, отключил телевизор и, сложив руки за спину, двинулся к лестнице уже понимая, что снова не дождется жены. Снова уснёт до того, как она войдет в спальню, а проснётся – её уже нет.

Он просто не знал, что обиженная на мужа, Лариса в первую же ночь перебралась в комнату Норы. Не хотелось ей ложиться спать рядом с тем, кто не видел в ней человека.

Женщину.

Ей до сих пор было очень больно даже думать о том, что муж, которого она, несмотря ни на что, всем сердцем полюбила практически с первых дней после свадьбы, так и не смог её полюбить в ответ. И что все эти годы она была в его жизни лишь декорацией, антуражем. Фоновым рисунком...

Но в силу легкого нрава она не зарывалась в этих страданиях. Не позволяла себе раскисать. Напротив, находила себе занятия вне дома, лишь бы не находиться весь день рядом с Гогой, под его мучительно тяжелым, тягучим взглядом.

Немного изменив заранее составленный план, Лариса каждый день по утрам гуляла в их посёлке до пруда и обратно. Кормила уток. Сидела на детской площадке и наблюдала, как играют соседские внуки. Разговорилась с местными ровесницами и с удовольствием узнала, что о ней в посёлке ходят слухи, как об искусном кулинаре.

Откуда эти слухи пошли, Лариса не уточнила, но расцвела. Взяла на следующий день с собой контейнер со своей пахлавой и угостила новых приятельниц.

- Лариса, милая, ты не думала печь на заказ? Это же так вкусно! Я бы у тебя прямо сейчас заказала к дню рождения зятя этих сладостей!

Не думала она. Никогда не жаловалась ни на отсутствие денег, ни на избыток времени. Но тем же вечером поймала себя на мысли, что постоянно прокручивает в голове слова соседки.

А еще она уже трижды была на танцах! И если в первый день она чувствовала себя не в своей тарелке, то каждый последующий визит в школу танцев добавлял ей легкости в ногах и уверенности в душе.

Но Гога обо всём этом не знал. Он был уверен – жена намеренно его дразнит, не показываясь на глаза. И он упрямо поддерживал в себе эту уверенность, стараясь максимально самостоятельно справляться со своими потребностями.

Гога теперь сам себе готовил завтраки. Да, не такие вкусные, как получалось у Ларисы, но он не жаловался.

Сам пил свои таблетки – больше не ждал, пока она принесет после завтрака их ему в кабинет.

Сам за собой заправлял постель, заметив первые дни, что к вечеру она так и оставалась разобранной.

Сам даже попробовал постирать трикотажную футболку, которую испачкал во время готовки. Закинул в стиральную машину, засыпал порошок, залил кондиционер в соответствующие отсеки – и включил. Но футболка не пережила стирки: под воздействием брутальных девяноста градусов и отжима на космических скоростях – чтоб наверняка! – она выцвела, деформировалась в швах и сжалась до размеров внука Геры.

Поворчал по привычке.

Выкинул.

С кем не бывает?

«С Ларисой!» – ответило подсознание.

В субботу, чтобы немного отдохнуть от экстремального отпуска, договорился с коллегами-приятелями посидеть в баре.

Гога сидел за массивным дубовым столом, окруженный друзьями. Стеклянный стакан с коньяком так и не опустел – он лишь покручивал его в пальцах, слушая, как Армен, его старый приятель, в очередной раз ругал мировое правительство.

- Третья мировая на носу, мужики! – Армен хлопнул ладонью по столу. – А с другой стороны, и пускай! Уволюсь и перееду жить в свой бункер!

Остальные засмеялись, поддакивая. Гога молчал.

Раньше он бы тоже включился, кивнул, может, даже добавил бы что-то вроде: «Тебе лишь бы от работы увиливать». Но сейчас эти разговоры казались ему пустыми. Глупыми.

Он вспомнил, как Лариса раньше провожала его на эти посиделки с друзьями: выкладывала на край кровати чистую, глаженую одежду, помогала застегнуть пуговицы рубашки, потому что у него самого не получалось это сделать быстро из-за крепких узловатых пальцев, доставшихся ему по наследству от отца. Хмыкнул – хорошо, что сейчас лето, и он обходился футболками.

- Гога, ты чего притих? – ткнул его в бок Сурен. – Дома проблемы?

- Нет, – буркнул Гога. – Просто... Не о чем говорить.

Он залпом опустошил стакан, ощущая, как обжигающая жидкость стекает по горлу, но даже это не заглушало странного чувства – будто он не на своем месте.

- Ладно, идем играть в нарды! – предложил Армен.