В своем мире

В своем мире

Глава 1

Авария

Последний день, который имел право называться обычным, начался с дождя. Не с ливня, смывающего краски мира, а с мелкого, назойливого осеннего дождя, заставлявшего асфальт блестеть тускло, как старое олово. Семнадцатилетняя Кейт сидела на заднем сиденье отцовской иномарки, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и наблюдала, как капли, словно живые существа, сливаются в потоки, рисуя на окне причудливые, мимолетные карты несуществующих земель. Она ненавидела эти поездки в торговый центр, этот ритуал «воскресного шопинга», который мама возвела в ранг семейной традиции. Сейчас, семь лет спустя, она будет отдавать всё, чтобы вернуть этот скучный, ничем не примечательный день. Чтобы застрять в этой машине навсегда.

«Кейт, отодвинься от стекла, простудишься», – голос матери, Элис, был мягким, но в нем звучала та самая нота заботы, что в подростковые годы воспринималась как посягательство на личные границы.

«Уже не маленькая», – пробормотала Кейт, но всё же откинулась на спинку кресла, уткнувшись в телефон. На экране – переписка с подругой Лией, обсуждавшей вчерашнюю вечеринку, на которой Кейт не была. Она чувствовала легкий укол обиды, быстро гасимый привычной апатией. Мир делился на тех, кто жил, и тех, кто наблюдал. Она была наблюдателем.

«Слушай, а клубнику взять? Или ты на диете опять?» – спросил отец, Марк, покручивая руль. В зеркале заднего вида Кейт видела его глаза – карие, добрые, с вечными морщинками у уголков. Он всегда улыбался. Даже сейчас, в этот серый день.

«Марк, не отвлекайся, пожалуйста», – вздохнула мама, раскладывая список покупок на коленях. «Клубнику возьмем. И йогурт греческий. Кейт, тебе какой?»

«Без разницы», – ответила Кейт, глядя в окно на мелькающие огни, размытые дождем. Они ехали по объездной дороге, поток машин был негустым. Субботняя усталость витала в салоне, смешиваясь с запахом кофе из термокружки отца и легкими духами матери – «Chanel Coco Mademoiselle», её единственные и непременные.

Она запомнила этот запах. Запомнила навсегда.

«Знаешь, а я сегодня утром статью читал про нейронные связи», – заговорил отец. Он был преподавателем биологии в университете и обладал удивительной способностью вплетать науку в быт. «Так вот, оказывается, память о запахе – одна из самых устойчивых. Прямо как якорь в море прошлого».

«Поэт», – улыбнулась мама, положив руку ему на плечо. Этот жест, простой и такой естественный, сейчас казался Кейт из другого измерения. Она смотрела на их затылки – на аккуратную стрижку отца и уложенные в низкий пучок светлые волосы матери – и чувствовала не раздражение, а внезапный, острый прилив любви. Такого, что защемило под ложечкой. Она хотела что-то сказать. Просто так. «Я вас люблю». Но слова застряли в горле. Подростковый максимализм, стыдливость, глупая убежденность в бесконечности этого времени, этих людей, этой машины – всё смешалось в молчании.

Вместо этого она сказала: «Пап, а ты можешь на выходных помочь с проектом по литературе? Надо про «Преступление и наказание» что-то умное сочинить».

«Родиона Раскольникова разбирать будем?» – отец оживился. «Конечно! Только давай без спойлеров, я дочитаю до конца к пятнице».

«Марк, ты обещал это в прошлом году», – рассмеялась мама.

Смех. Звонкий, чистый смех матери. Кейт закрыла глаза, впитывая этот звук. Она не знала, что запаковывает его на хранение. На всю оставшуюся жизнь.

Дождь усилился. Стеклоочистители метались туда-сюда, скуля на высокой скорости. Мир за окном превратился в акварельный мазок – зелень обочин, серость неба, красные огни задних фар впереди идущей фуры. Большой, синий фургон с каким-то логотипом, стертым временем и грязью.

«Что-то лить начинает», – констатировал отец, прибавив скорость. «Хорошо, что скоро съезд».

Кейт снова уткнулась в телефон. Лия прислала селфи с новым парнем. Улыбчивый, с ямочками на щеках. Кейт фыркнула. Кажется, это был уже третий за этот месяц. Она начала печатать ответ, язвительный, отстраненный. «Надолго?»

Сообщение не ушло.

Потому что в этот миг время не просто остановилось. Оно сломалось.

Сначала был звук. Невыносимый, разрывающий пространство лязг металла о металл, стекла о что-то твердое, бесконечно длящийся, переходящий в высокий визг тормозов и низкий, утробный грохот. Потом – движение. Но не то, что было раньше. Мир перевернулся, полетел, закружился в бешеном, лишенном смысла карусельном танце. Кейт не кричала. Воздух вырвался из легких одним коротким, беззвучным выдохом. Её тело, не пристегнутое ремнем (она всегда их ненавидела, они сковывали), взмыло вверх, ударилось о потолок, потом с силой, выворачивающей всё нутро, швырнуло вперед, в пространство между передними сиденьями.

Но это было периферийно. Главным был свет. Ослепительная, режущая сетчатку вспышка фар встречной машины, ворвавшаяся через лобовое стекло, смешавшаяся с искрами и осколками, пляшущими в воздухе, словно ядовитый снег. И цвет. Ярко-красный. Он брызнул на стекло, на панель приборов, на лицо отца, резко повернувшего к ней голову. Его глаза. В них не было боли. Только ужасающее, всепоглощающее удивление. И безумная, животная тревога за неё. За свою девочку.

«Кей…»

Он не успел договорить. Голос матери – не крик, а короткий, обрывающийся на полуслове вопль: «Мар…!»