В таких не влюбляются (полная версия)

Пролог. Предательство дышит в спину даже тогда, когда, кажется, уже нечем дышать

Дождь.

Непрестанный, назойливый, как зубная боль.

Он стекает по грязному стеклу моей съемной клетки на последнем этаже старого, дышащего на ладан дома.

Каждая капля — это секунда моей нынешней жизни: однообразная, серая, безликая, неизбежно стекающая вниз, в общую клоаку неблагополучного района.

«Крысиный угол», — мысленно окрестила я это место в первый же день.

Не улицы, а промозглые коридоры между каменными гробами домов, забытых городом и временем.

Выщербленная брусчатка, фонари, покрытые ржавой чешуей и мерцающие, как призраки в ночи, угрюмые деревья, шелестящие сплетнями на ветру.

Я выучила каждый сантиметр этого пейзажа отчаяния, каждую трещину в стенах, помнящих чужие драмы.

Я — его часть.

Невидимая.

Забытая.

Тень, бродящая среди других теней.

Здесь, в этой конуре с облупившимися обоями, пахнущей сыростью и старыми надеждами, одиночество — это не просто отсутствие людей.

Это физическая тяжесть, сжимающая грудную клетку.

Ледяная пустота в животе.

Звонкая тишина, в которой собственные мысли грохочут, как вагоны метро.

Это отсутствие себя.

Той Марины, что смеялась на кухне под музыку, что верила в «долго и счастливо», что чувствовала себя… полноценной, живой.

— Почему я? — вопрос, от которого сводит челюсти.

Он висит в воздухе, как проклятие.

Разум, эта предательская шкатулка, тут же подсовывает ответы-скорпионы:

Потому что недостаточно хороша.

Потому что наивна.

Потому что не смогла… удержать.

Последнее — особенно колкое жало.

Лена, моя единственная подруга и спасательный круг в этом офисе по продаже жалюзи, тактично намекала:

— Мужики, Марин, они… примитивны. Им подавай не только борщ, но и… мастер-класс в постели. А ты, душа моя, после Саши как монашка…

Ее слова, сказанные с благим намерением «встряхнуть», впились в незажившую рану.

Неужели правда?

Неужели ключ ко всему — в моей неопытности, в этой глупой детской робости под одеялом?

Саша никогда не жаловался…

Но он оказался подлецом.

Слава… Слава использовал меня как «запасной аэродром».

Значит, Лена права?

Значит, я функционально неполноценна для них?

Недо…любовница?

Обхватываю себя руками, пытаясь сдержать внутреннюю дрожь.

Не от холода — батарея плюется жаром.

От ледяного ветра предательства, что выдувает из души последнее тепло.

Обнимаю себя, как когда-то обнимала Сашу, ищу в этом жесте хоть каплю утешения.

Но это напрасно.

Душа — выжженное поле.

Как найти свет там, где царят пепел и холод?

Взгляд невольно скользит по комнате: дешевый ламинат, заляпанный пятнами неудачной уборки.

Книжная полка с пыльными корешками романов о любви (вот это ирония!).

Крошечный холодильник, гудящий натужно, как мое отчаяние.

На стене — единственное свидетельство прошлой жизни: фото с моря.

Мы с Сашкой, загорелые, счастливые, его рука на моей талии.

Теперь эта рука отобрала дом, машину, сбережения, выбросив меня в эту клетку с видом на помойку.

А его оправдание…

— У меня Лизонька беременна, нам нужнее. Ты одна, тебе легче…

Легче?

Когда сердце вырвано с корнем, а вместо души — пустота?

Когда каждое утро становится борьбой за то, чтобы всего лишь вновь открыть глаза?

Подхожу к окну, касаюсь лбом холодного стекла.

Дождь рисует на нем искаженные миражи прошлого.

Вот оно словно всплывает из глубин памяти, яркое и ядовитое, как вчера…

***

Аромат жареной утки с яблоками, мое фирменное блюдо, еще витал в воздухе, смешиваясь с терпковатым запахом дорогих свечей.

Стол ломился — я выложилась по полной.

Надеялась, что этот вечер, наша годовщина, вернет хоть каплю того тепла, что утекало сквозь пальцы последние месяцы.

Саша...

Он стал чужим.

Отстраненным, резким.

Перестал звать «Мариночкой», говорил сквозь зубы, будто каждое слово — усилие.

Поэтому я отменила вечеринку с друзьями — боялась его срыва.

Решили отметить вдвоем.

Романтично.

Чтобы вернуть былую связь.

И я, как наивная дура, поверила в это.

Щелчок ключа в замке.

Сердце екнуло — глупая, предательская надежда?

Он вошел, не снимая мокрого пальто.

Лицо — каменная маска раздражения.

Я едва успела открыть рот, чтобы выдохнуть: «С годовщиной, любимый…» — как его голос, холодный, острый, как лезвие, разрезал тишину:

— Я устал. От тебя. Ты меня бесишь. Раздражаешь. Постоянно.

Я замерла.

Ложка с клюквенным соусом застыла у тарелки.

Воздух вдруг стал густым, словно сироп.

— Сашенька? — мой голос прозвучал неожиданно тонко и отчужденно. — Что… Что случилось?

Он сгреб пальто, швырнул на стул.

Даже не взглянул на меня.

— Я всё решил. Пора поставить точку. Мы расстаемся. Не волнуйся, заявление на развод я уже подал.

Мир рухнул.

И это не метафора — настоящий грохот обрушился внутри, как будто сломались все опоры.

Звук той хрустальной вазы, что мы купили в Праге… но теперь она разбилась на миллионы осколков у меня в груди.

Грохот.

Затем — оглушительная, давящая тишина.

И только тонкий, ледяной голос, мой собственный, пробился сквозь нее:

— П-почему?

Саша обернулся.

Его взгляд скользнул по мне.

Не просто безразличный — с откровенным, циничным презрением.

— По кочану да по капусте! Дурой не будь! У меня Лизонька беременна! Нам дом нужен! И машина! Квартиру тебе отдать не могу — ребенку на будущее. Недвижка дорожает. Мне потом что, с нуля начинать?!