В тебе моё спасение

Глава 10

− Я выведу тебя на чистую воду, Эрнестина Лесли! Клянусь святым распятием: ты больше не отберёшь ни одной человеческой жизни! Я лично приведу в твой дом священника и обрызгаю здесь всё от пола до потолка святой водой. Вот тогда тебе не поздоровится! А ещё не поздоровится тому демону, которому ты продала свою душу и теперь ежемесячно вынуждена поставлять новые тела для утоления его голода.

− Приди в себя, Кэтрин Фаминг! А лучше поезжай домой и хорошенько отдохни. Или займись вышиванием. Вышивание отлично успокаивает нервы, потому как у тебя они совершенно ни к чёрту!

− Мои нервы тут ни при чём! Дело в твоей жадности. Ты никак не можешь свыкнуться с мыслью, что тебе пора оставить этот мир, а потому вместо себя отправляешь в могилу других. Молодых и здоровых.

− От горя ты помешалась рассудком, Кэтрин! И меня с ума свести решила!

Меньше четверти часа назад в «Шаттен-палатс» приехала дорогая коляска, а оттуда вышла богато одетая женщина. В модной шляпке и чёрном плаще, отороченном соболиным мехом. Женщина была полноватая, невысокая, лет сорока или сорока пяти. Ухоженная, но с растрёпанными волосами, словно она так торопилась, что не подумала перед дорогой бросить взгляд в зеркало.

Едва ей открыли, женщина с силой отпихнула служанку и прошла внутрь. Не представилась и не попросила проводить её в кабинет хозяйки дома. Она и без того точно знала куда идти. Эмма в тот момент как раз спускалась по лестнице и услышала яростные крики гостьи, когда была на втором пролёте.

Эрнестина Лесли слишком не вовремя выглянула в холл и буквально нос к носу столкнулась со своей визитёршей. Эту женщину звали Кэтрин Фаминг. Она приходилась родной матерью Селии Фаминг, той самой семнадцатилетней девушке, смерть которой на днях потрясла всё графство.

− Да ты давно обезумела, раз творишь такое! – Лицо у Кэтрин было красным, губы – искусанными, в шоколадного цвета глазах стояли слёзы.

– Да что я, интересно, натворила? Селия умерла от чахотки. В чём ты меня обвиняешь!

– От чахотки?! Ты думаешь, я такая дура?! Люди с чахоткой живут годами, даже те, кто вынужден спать на улице. Человек может харкать кровью несколько месяцев. Чахотка не холера: она забирает здоровье постепенно. Я знаю, я помню: моя мать умерла от чахотки, а болела она при этом пять долгих лет. Селия же… Селия сгорела за два дня! Она слегла, едва ты уехала, к вечеру забрызгала кровью все простыни и наволочки, а назавтра умерла. Не было симптомов: ни худобы, ни бледности. Не было и нездорового румянца, и лихорадочного блеска в глазах. От чахотки так быстро не умирают! Это ты вытянула из неё все жизненные силы.

– Послушай, Кэтрин! Я находилась на твоём месте два раза. Терять ребёнка очень тяжело, но не стоит перекладывать с больной головы на здоровую. Селия уже была больна, а что-то лишь послужило катализатором её болезни, возможно, она попала под дождь.

– Ни под какой дождь она не попадала! У неё всегда было отменное здоровье. В отличие от тебя! Не думай, что я забыла, какой ты приехала в «Шаттен-палатс» два года назад. Ты была худее трости, еле держалась на ногах, бледная, сухая, с ввалившимися глазами. Бедный Николас водил тебя под руку, а потом и вовсе заказал кресло на колёсах, и тебя возили в этом кресле по саду. Я всё помню. Всё…

– Конечно! Большую часть года я проводила в Бирмингеме, а там ужасный климат. В городе почти всегда сыро и холодно. Это меня и подкосило, а деревенский воздух «Шаттен-палатс» мигом поставил на ноги. Мне надо было давно поселиться здесь, а я, глупая, приезжала только на Рождество да на пару месяцев летом.

– У тебя была грудная опухоль! – выплюнула Кэтрин. – Поэтому не надо рассказывать мне про деревенский воздух. Ты была при смерти и доживала свои последние дни.

Лицо Эрнестины вдруг сделалось таким же красным, как у её собеседницы. Она выпучила глаза и открыла рот. По меньшей мере минуту, а может, и больше всегда такая красноречивая хозяйка «Шаттен-палатс» не могла выдавить из себя ни звука.

– Мне помог доктор Браун, – наконец произнесла она. – Он прекрасный человек и хорошо знает своё дело. Он вылечил меня своими травами и настойками.

– Да ну! – миссис Фаминг ядовито усмехнулась. – Этот неумеха вылечил рак! Не смеши меня! Этот дурак только и может пичкать всех лауданумом да выписывать рецепты на морфий за деньги. Он ничего не умеет. Ничегошеньки! Он бы не смог помочь тебе при всём своём желании. О каком мистере Брауне может идти речь, если сам Орландо Малкович, осмотрев тебя, развёл руками и сказал, что сделать, увы, ничего нельзя? – при упоминании имени последнего лицо Эрнестины Лесли стало багровым. Кэтрин Фаминг, заметив столь явную метаморфозу, вновь рассмеялась. – Не ожидала, да? Ну разумеется! А я, знаешь ли, провела расследование и, по-видимому, не зря! Как только Орландо Малкович почил с миром, я написала его жене и попросила одним глазком поглядеть в его карточки и книгу записей. Я чувствовала, что ты была у него. Она, конечно, сначала долго отнекивалась, но потом согласилась. За внушительный гонорар, к тому же я представила её дочь герцогу Вестминстерскому. И дело выгорело, поскольку я нашла в книге его записей некую Эрену Нортон. Ты взяла себе другое имя и указала фамилию первого мужа!

– Это ничего не доказывает?! – Эрнестина Лесли наконец сумела взять себя в руки и вернула взгляду привычное горделиво-презрительное выражение. – Ты выдаёшь желаемое за действительное! Ни к какому Орландо Малковичу я не ходила. Ни под своим именем, ни под чужим. Хотела, но не стала. Этот докторишка, которого весь Лондон готов был носить на руках, оказался индюком надутым. И не надо придумывать мне всякие там опухоли! У меня просто растеклась желчь, которую за несколько дней вернули на место лекарства мистера Брауна и деревенский воздух.

– Нет! Тебе помогло существо из подвала или колодца. Вы тогда затеяли какой-то ремонт, точнее затеял Николас. Да-да, я сейчас вспомнила: после ремонта тебе и полегчало, а спустя ещё пару-тройку дней умерли Аделаида с Томом. Они не были в «Шаттен-палатс» почти девять лет. Ты не позволяла. Не могла простить, что Аделаида предпочла Тома твоему Дэшу. Ты ведь мечтала женить его на своей падчерице. Только так «Шаттен-палатс» остался бы в твоих руках. Аделаида была единственной наследницей Николаса, и он собирался оставить ей всё, но тебя это не устраивало. И за то, что она сбежала, ты приказала мужу вычеркнуть её из завещания. Лишь узнав о твоей болезни, она наконец решилась проведать отца и показала ему внучку. Вот тогда-то ты и пустила О’Коннеллов в расход. Как удобно? Тиф! Обычный тиф. Они ведь могли подхватить его где-то по дороге! И после их смерти ты буквально забегала по дому. Ещё вчера с кровати подняться не могла, а на завтра стала сама управлять коляской. Ты бы и Дрину отдала этому монстру, если бы твой муж, горюя по дочери, не переписал бы всё имущество на внучку. Правда, узнала ты об этом слишком поздно, только после его смерти, после того, как монстр из подвала сожрал его, поэтому и оформила опекунство, поскольку по документам Дрина, а не ты хозяйка всего поместья! Умри она, и тут же отыщется какой-нибудь дальний родственник, который, не задумываясь, выгонит тебя, и ты вместе со слепым Дэшэм пойдёшь жить на улицу. Потому как ни Дэвида, ни Гарольда ты тоже не пожалела, лишь бы жить самой и как можно дольше.