В тебе моё спасение

Глава 15

Девять с половиной лет назад

Мадам Риггз в своём письме к Луизе не преувеличила ни йоту. Гертруда Уолмит действительно находилась при смерти. Священник уже исповедал её в последний раз, а доктор, вколов нехилую дозу морфия, дал слово, что мучения бедной женщины закончатся меньше, чем через сутки.

Морфий правда помог слабо – всего на пару или тройку часов, потом истошная боль вернулась, став при этом острее и глубже. Рассудок Гертруды помутился. Напрасно Луиза стирала со лба матери пот и во время самых страшных минут держала за руку – женщина не узнавала дочь. Боль милосердно отпустила её лишь в последние полчаса – сознание прояснилось, и миссис Уолмит, зарыдав, наконец поняла, кто сидел рядом с ней всю ночь.

– Милая, – произнесла она и коснулась бледной, холодной щеки девушки. – Кто же теперь о тебе позаботится?

– Всё будет хорошо. Обо мне позаботится Гарри. Он не бросит меня. Он скоро приедет, и мы поженимся.

Луиза продолжала твердить своё: она не желала верить обратному. Это было выше её сил, выше понимания. Мужчина, которого она так сильно любила, не мог оказаться негодяем. Гертруда же сразу поняла, что всё сказанное – ложь. Однако врала Луиза не ей, а себе, и от осознания этого из глаз миссис Уолмит ручьём полились слёзы. Она не смогла помочь своему ребёнку. Неделю назад, предчувствуя худшее, Гертруда ездила к Максимилиану, говорила с ним и умоляла приютить Луизу до замужества или хоть как-то увеличить её приданое, но жена Максимилиана Алиса сказала, что они ничем помочь не могут, поскольку обязаны прежде всего думать о своих детях.

– Сбереги мою шкатулку. В ней карты, книга заклинаний, кости для гаданий и кое-какие порошки. И никогда не снимай агатовый кулон с шеи. Никогда, слышишь?! Ни при каких обстоятельствах. В нём живут частички душ всех женщин нашего рода. После моей смерти в него переместится и часть моей души. И мы все будем тебя охранять. Придёт время, и ты передашь кулон своей дочери так же, как я передала тебе.

– Хорошо, мама, я всё сделаю.

Кивнуть Гертруда уже не успела, как и предупредить относительно лживых надежд насчёт Гарольда Нортона. В последнем, впрочем, уже и смысла-то не было.

На следующее утро в газете «Лондон всегда Лондон» вышел длинный некролог о вдове Джеймса Уолмита, написанный собственноручно Луизой. Большого фурора её мольба о помощи не произвела. Память Гертруды пришли почтить всего двадцать три человека. Львиную долю посетивших кладбище составляли постояльцы меблированных комнат мадам Риггз, разумеется, сама мадам Риггз и её семья.

Максим ограничился покупкой небольшого букета цветов на могилу и короткой запиской со словами утешения. Луиза просмотрела её вскользь, уловила лишь общую суть и тут же бросила в огонь. Вместе с запиской прилагались дополнительные сто фунтов чеком.

Гарри также не пришёл на похороны, однако Луиза надеяться не перестала. Голову её то и дело заполняли злые, чёрные мысли, но она отгоняла их палкой и продолжала придумывать возлюбленному оправдания.

Ещё через день она вышла ночью в городской парк, где когда-то гуляла в компании не только Нортона, но и Риккардо с Кэролайн, вырыла неглубокую ямку и похоронила в ней материнскую шкатулку, тщательно завёрнутую в старые тряпки. Луиза была уверена, что никогда не прибегнет к магии, тем более что в её мире никакой магии вообще-то и не существовало. А вот кулон она сохранила и начала всё чаще прятать под платьем. В нём как будто и правда проснулся кусочек души Гертруды. Благодаря ему Луизе порой чудилось, что мать по-прежнему рядом.

Гарри в конце концов всё же приехал. Он явился на четвёртый день после погребения миссис Уолмит, тогда, когда Луиза уже собиралась вернуться в пансион мадемуазель Дюбуа. Она спускалась по лестнице и увидела, как он снимает шляпу и подаёт служанке сюртук. Она забыла о приличиях, она забыла обо всём и повисла у него на шее. Долгое время Луиза не позволяла себе плакать: она считала себя выше слёз, теперь же при виде возлюбленного слёзы по её щекам потекли бурной рекой.

– Гарри, – шептала она и гладила его по волосам. – Милый Гарри…

– Не здесь, мисс Уолмит, – сказал он. – На нас смотрят.

– Пусть смотрят.

– Но это неприлично.

На них действительно смотрели. Постояльцы дома мадам Риггз. Люди небогатые и без положения в обществе. Те самые, что говорили слова у гроба Гертруды и оставили несколько медяков в корзинке для пожертвований.

Гарри не знал этого, а потому повёл Луизу наверх, в её гостиную, хотя это и было не совсем благопристойно. Луиза же от его заботы совсем расклеилась. В первые минуты встречи с ним она плакала от счастья и облегчения, потом – из-за утраты матери и жалости к себе. По приходу в гостиную поток её слёз и вовсе перемешался, и она уже сама не понимала, отчего плачет: от счастья, горя или от всего сразу. Поэтому Гарри не стал останавливать её, прижал к себе и позволил отвести душу. Когда рыдания прекратились, и Луиза наконец сумела с собой справиться, его жилет был насквозь мокрым.

– Прости, что не пришёл раньше, – большими пальцами он вытер последние слезинки с её щёк и приподнял за подбородок. – Меня никак не отпускали…

– Это неважно! Неважно! – затараторила она. Ей были не нужны его оправдания. Главное – он вернулся, всё остальное потом. – Прошу, давай больше не будем тянуть со свадьбой. Давай поженимся на этой же неделе.

– Какая свадьба, Лу? – Он мягко убрал её руки со своих плеч и встал с дивана, на котором ещё минуту назад они сидели, тесно прижавшись друг к другу. – Ты в трауре.

– Наплевать! Меня не волнуют приличия. Я больше не могу жить в разлуке с тобой. Я хочу в наш дом! Пусть у меня не будет горничной и камеристки. Я готова сама готовить еду для тебя и…

– Ты хочешь в наш дом?

– Да, в наш дом на П..., поэтому, прошу, пойдём в церковь. Прямо сейчас!

Он хмыкнул, потёр костяшкой левой руки подбородок, ослабил галстук и посмотрел долгим взглядом на противоположную стену.