В темнице (*)

В темнице (*)

(*)

Эва держится гордо, на то она и царевна, дочь Морского Царя, но на лбу у неё уже проступает испарина – плохо идёт судилище и ни к чему не идёт. Сигер действует хитро – он отстраняется от судилища, сидит в стороне, а в числе судей – верные его слуги. И это они, вроде бы, допрашивают царевну, а он, Царь Морской, страдает рядом, не имея надежды на вмешательство.

Всё выглядит так.

Но на деле всё куда веселее. Сигер уже сам не рад судилищу. Его сокровищницу ограбили. Эва отмалчивается на этот счёт – Ромул не написал ей, не передал зашифрованного послания, а оставшиеся там, в её убежище бурных вод верные люди, заверяют: ничего не было передано.

Где Ромул? Где сокровище?

Но она держится и отвечает на вопросы судей, каждый из которых ниже её по рангу.

Нет, она не знала ничего о планах своего отца на передачу престола. Нет, он никогда с ней не говорил об этом напрямую. Нет, она никогда не способствовала отдалению других наследников Морского Царя от трона…

Это всё ложь. Сигер не сдерживает усмешки – они вдвоём оттаскивали от трона многих, пока не остались почти что лицом друг к другу.

Но она не признается. Хотя это был бы прекрасный шанс и его замарать, Эва умнее – она верит в свою победу и заботится об истории, даже в случае её поражения, ведь не надо врагам знать о том, что в семье Морского Царя такие разногласия!

Нет, она не подбивала никого на заговор.

– Но ты, царевна, обвиняла нашего Царя в убийстве отца и Царя Морского…

Эва смотрит прямо в лицо Сигеру. Она знает – он боится.

– Я и сейчас обвиняю, – отвечает она.

Эва много думала о том как себя вести. Каяться? Молиться? Бунтовать? Но в итоге она, сменив в уме и в беседах с Сигером множество тактик, пошла самым страшным путём – на отчаянную погибель.

Шёпот. Злой и страшный шёпот. Это верные слуги Царя, но это не запланировано.

– Одумайся, царевна, ведь ты попадаешь под серьёзный приговор! – не выдерживают верные слуги, боятся.

– Приговор исполняет Царь, – Эва спокойна, во всяком случае, внешне. Внутри неё бунтует море, требует крови и бешенства, давно требует. Она держит это море из последних сил. Она знает, что это последние минуты, часы…но последние.

– Мои верные соратники! – Сигер поднимается, впервые берёт слово, – моя сестра безумна и я думаю, вы видите это.

Убить он всегда успеет. Но она вернётся, если казнить её. Памятью вернётся, знаменем. Надо стереть. Надо сделать безумной, ничтожной, лишить её союзников, всего лишить, если, конечно, получится!

Эва кривится. Она знает, что это его идея – его страх.

В рядах соратников одобрительный шёпот. Они трусливы и Сигер прекрасно играет на их трусости. Он знает, что казнить царевну, обвинять её в измене трону и Царю никто не захочет – это слишком страшно, море прогневится. А вот если безумная… безумную и казнить-то нельзя! Да и не надо. Запереть её подальше, вот и всё дело!

– И это не только моё мнение, – продолжает Сигер и обращается уже к одному конкретному лицу: – брат мой, прошу, выйди к народу и ко мне, к своему царю.

В его голосе столько ласки! Эва от неожиданности даже стекленеет и немеет, но самообладание возвращается к ней. С презрением она глядит на полукровку Бардо, который, отчаянно робея и бледнея от внезапной собственной значимости, и правда выходит вперёд.

Она не говорит уже ничего, когда слово берёт Бардо. Он говорит о её безумии, о странных поступках и о том, что Эва обращалась за помощью к пленнице-дочери Океана, от неё, стало быть, и могла заразиться безумством. Но винить её за это не следует, ведь это воля волн, а не собственное пожелание.

Эва чувствует соль на губах и понимает, что зря жалела Бардо и относилась к нему чуть мягче, чем другие – ни в рыбу корм! Он не оценил этого. Ей хочется убить его и она обещает себе сделать это. Своими руками. Вот только выпутаться бы сначала, выйти из этого душного судного зала, упасть у себя, в заточении, на постель, и забыться коротким и тревожным сном, в котором будет снова кровить море и требовать немедленной мести.

– Спасибо, брат мой, – голос Сигера лучится такой сердечностью, что ему нельзя не поверить, – итак, я призываю всех решить для себя: может ли безумный отвечать за свои деяния? Нет! он болен. Ему нужна помощь. Моей сестре, моей подданной нужна помощь, и я не стану её судить за все злые поступки, потому что знаю – в глубине души она раскаивается!

Эва усмехается. Она понимает – темница ближе и ближе. Но она будет недолгой. Успокоится волнение и ей конец. Ну что же, зато она будет близка к своему врагу. Да, врагу, потому что от тёплых чувств давно уже выбелило солью.

Да, единодушно и милосердно трусливое судилище. Эва безумна, царевна безумна! Её следует считать таковой и поместить в темницу для того, чтобы она не нанесла вред ни себе, ни кому-то ещё.

Для её же блага! Вот какое тут дело – её берегут от неё же.

– Нельзя забывать и о том, что недавно царевну пытались подтравить! – угодничает Варно и его болотные глаза, полные ненависти к чистому морю, злорадствуют.

Эва молчит. она знает – любое слово сейчас губительно. Когда её уводят как дорогую гостью и пленницу, она всё же ловит взгляд Сигера. Тот торжествует и Эва почти искренне улыбается его торжеству.

Он тут же мрачнеет. Ему невдомёк что Эва лишь играет на его нервах и нарочно раздражает, желая заставить его думать, что он что-то упустил. Эва веселится, а вот Сигеру сразу становится не смешно. По крайней мере, из глаз его пропадает торжество.

Сбывается мечта Эвы. Она падает в постель и забывается коротким тревожным сном. Во сне нет мыслей о Ромуле, который куда-то делся с сокровищницей и о собственном будущем, на которое уже плевать; и даже мыслей об Алане, которая должна ответить за нелепую и непонятную попытку подтравить её.

***
– Отец, – Эва знает, что это уже неправда, что её отец и Царь Морской стал пеной, разошёлся по волнам раньше срока, был вероломно загублен своим же сыном, – прости меня, я хотела отомстить за тебя, а теперь сижу в темнице.