В тени Собственника

Тихая Война Софии

Десять минут в библиотеке тянулись мучительно. Я стояла у окна, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, пытаясь подавить дрожь, пробиравшую до самых костей. Стыд был живым и жгучим. Все мои попытки казаться сильной, все маленькие интеллектуальные победы — все это было перечеркнуто одним моментом животного страха. Я повела себя как загнанный зверек, и это зрелище наблюдал он. Под стыдом, словно раскаленная лава, клокотала ярость — на Софию, спровоцировавшую этот позор, на себя за собственную слабость, на всю эту невыносимую ситуацию.
Он вошел ровно через десять минут, и воздух в комнате мгновенно сгустился. Усталость, которую я видела в нем ранее, теперь была тщательно скрыта под маской холодного самообладания. Он был снова тем Каем, которого я знала, — контролирующим, неумолимым.
«Садись», — сказал он, его голос не оставлял места для возражений.
Я послушно опустилась в кресло, пряча дрожащие руки. «Прости»,— выдохнула я, ненавидя себя за это автоматическое, подобострастное слово.
«Не за что», — он откинулся на спинку, его взгляд был тяжелым и аналитичным. «София действует предсказуемо. Ее выходка была попыткой утвердить свой статус. Указать тебе на твое место.»
Его спокойствие было оглушительным. Он говорил о ней не как о женщине, а как о malfunctioning tool, досадной помехе в его отлаженном механизме.
«Она меня ненавидит», — констатировала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
«Она тебя боится», — поправил он, и в его глазах мелькнула искра чего-то, похожего на удовлетворение. «Ты — неизвестная переменная. Угроза ее монополии. Ее ненависть — лучший индикатор твоей растущей значимости.»
Его слова были лишены всякой эмоции. Это был холодный, безжалостный анализ. В его системе координат я снова превратилась в актив, чья стоимость определялась реакцией других активов.
«И что? Я должна радоваться?» — в моем голосе прозвучала горькая насмешка.
«Ты должна быть начеку», — его взгляд стал пронзительным. «Она не рискнет напасть открыто. Не после моего предупреждения. Но ее война примет другие формы. Более изощренные. Ты должна быть к этому готова.»
Он поднялся и подошел к стеллажу, проводя пальцами по корешкам книг. «Ты доказала свой ум.Теперь докажи свою бдительность. Расслабленность в этих стенах — роскошь, которую ты пока не заслужила.»
Он вышел, оставив меня наедине с тяжелым предчувствием. Его слова были не предостережением, а инструкцией. Четким и недвусмысленным приказом: выживи.
И София не заставила себя ждать. Ее атака была не тихой и подлой, как я ожидала, а демонстративной, яростной, рассчитанной на публику.
Это случилось на третий день. Я возвращалась из библиотеки, уставшая, но хотя бы на время погрузившаяся в работу и забывшая о напряжении. Это была моя ошибка — позволить себе расслабиться.
В холле второго этага я столкнулась с ней нос к носу. Она вышла из своей комнаты, и по ее лицу было видно, что она в ярости. Вероятно, очередная попытка вернуть внимание Кая провалилась.
Мы замерли, измеряя друг друга взглядами. Воздух наполнился невысказанными угрозами.
«Думаешь, ты что-то значишь?» — ее голос был низким, шипящим, как змеиный. «Он смотрит на тебя как на вещь! На игрушку!»
Я попыталась обойти ее. «Пропусти меня, София.»
Но она встала как вкопанная. Ее глаза метнулись по сторонам и выхватили со стоявшей рядом консоли тяжелую хрустальную пепельницу. Я застыла, ожидая удара.
Но вместо этого ее взгляд упал на стоявший рядом пустой стакан — тот самый, из которого Кай пил виски в библиотеке. Символ его внимания ко мне.
«Он тебя выбросит!» — ее лицо исказилось гримасой безумия. — «Как выбросил эту дрянь!»
И она изо всех сил швырнула стакан не в меня, а в стену прямо рядом с моей головой.
Грохот разбивающегося хрусталя оглушил меня. Осколки, острые и беспощадные, полетели во все стороны. Я инстинктивно отпрянула, подняв руки, но один из осколков, крупный и с зазубренным краем, впился мне в предплечье, разрезав ткань и вонзившись в плоть.
Сначала был только шок и ощущение тепла, разливающегося по руке. Я посмотрела вниз и увидела алое пятно, быстро растекающееся по рукаву. Затем пришла боль — острая, жгучая, вышибающая слезы.
Я схватилась за рану, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. София стояла напротив, тяжело дыша. На ее лице не было ни капли раскаяния — лишь дикое, животное торжество.
На шум вышли Марк и Этан. Они замерли, наблюдая.
«Несчастный случай,» — ее голос вновь стал сладким и ядовитым. — «Она сама наткнулась, когда я нечаянно уронила стакан.»
Я не сказала ни слова. Я просто смотрела на нее, сжимая рану, чувствуя липкую теплоту крови на коже. Слова были бессмысленны. Все, что я могла сделать, — это выдержать ее взгляд, не позволив ей увидеть ни слез, ни страха. Только холодную, безмолвную ненависть.
И тут в холле появился он. Кай. Его взгляд скользнул по осколкам, по моей окровавленной руке, по лицу Софии, с которого еще не успела сползть маска торжества.
Он не кричал. Не задавал вопросов. Он пересек пространство за два шага. Его рука впилась в предплечье Софии с такой силой, что та вскрикнула от боли.
«Нечаянно?» — его голос был тихим, но от этого еще более страшным. — «Ты знаешь, что для меня значит нечаянно, София. Ты бросила в нее стакан.»
«Кай, я... она сама...» — попыталась она вырваться, но его хватка была стальной.
«Заткнись.» — Он рванул ее к двери и с силой вытолкнул в коридор, прямо на Марка. — «Закрой ее в комнате. Никаких контактов. Больше она никуда не выходит.»
Марк, бледный, кивнул и поволок Софию прочь. Ее лицо было искажено ужасом.
Кай вернулся ко мне. Он был бледен, его глаза горели холодным огнем. Он молча взял мою окровавленную руку и повел меня в свою спальню. Его движения были резкими, но точными.
Обрабатывая рану, он сквозь зуба процедил: «Она останется.Пока что. Она знает схемы, без которых мы потеряем каналы.» — Он посмотрел на меня, и в его взгляде бушевала буря. — «Но ее время истекло. Ты — будущее. Она — прошлое, от которого я избавляюсь.»
Он наложил повязку, его прикосновение было твердым. «Это больше не повторится.Я позабочусь об этом.»
Он не извинился. Он констатировал факты. Ее ценность была временной. Моя — стратегической. И его ярость была не только из-за нападения на меня, а из-за того, что посмели тронуть то, что принадлежит ему.
Когда он ушел, я осталась сидеть на краю кровати, глядя на белую повязку на своей руке. Боль была терпимой. Гораздо страшнее было осознание того, что только что произошло. Я была ранена, но в этой войне я одержала победу. Он публично встал на мою сторону. Но эта победа приковала меня к нему еще прочнее. Я стала признанным участником его игры. И цена за это участие росла с каждым днем.