В тени Собственника

Топография Избегания

Тишина после истерики была обманчивой. Не мирной, а затаившейся. И самым громким в этой тишине был гул собственных мыслей, которые теперь крутились вокруг одного центра — вокруг него. Воспоминание о его руках, сдерживающих мою бурю, о его груди, в которую я уткнулась, о его голосе, звучавшем не как приказ, а как признание... Эти воспоминания жгли сильнее любого унижения. Потому что в них была опасная близость, и я не знала, что с ней делать.
Мой единственный выход был бегство. Не физическое — это было невозможно. Психологическое избегание. Я начала выстраивать сложную систему маршрутов и расписаний, призванную свести наши встречи к минимуму. Я изучала привычки дома, как заключенный изучает режим тюрьмы. Кай обычно работал в кабинете до полудня, затем уезжал по делам. Значит, с 9 до 12 мне нужно быть в библиотеке. Он возвращался к шести, часто ужинал в своей комнате. Значит, с шести до восьми — мое время в спортзале на втором этаже, куда он никогда не заглядывал.
Это стало моей навязчивой рутиной. Я жила по этому внутреннему расписанию, как по биологическим часам. Если мне нужно было пересечь холл, я сначала прислушивалась, затаив дыхание. Если слышала его шаги — разворачивалась и шла длинным путем через зимний сад. Я превратила дом в лабиринт, где Минотавром был он, а я — перепуганным Тесеем, бегущим без нити Ариадны.
Но бегство было иллюзорным. Потому что даже в его отсутствие он был вездесущ. Его запах все еще витал на украденном одеяле. Его книги стояли на полках. Его взгляд, полный того странного понимания, преследовал меня. Я ловила себя на том, что в тишине библиотеки прислушиваюсь не к шагам, а к чему-то другому — к эху его присутствия.
Мысли мои стали навязчивым самоанализом, загонявшим меня в ловушку. «Почему я бегу? Потому что боюсь? Или потому что боюсь того, что почувствую, когда перестану бояться?» Я боялась не его гнева. Я боялась его спокойствия. Боялась того, как мое тело откликалось на память о его прикосновении — не дрожью страха, а странным, предательским напряженным ожиданием.
Однажды я увидела его со стороны. Он стоял во дворе, разговаривая по телефону, его профиль был резок и холоден против серого неба. И в этот момент я поймала себя на мысли, что рассматриваю его не как угрозу, а как... объект. Сложный, опасный, но не лишенный своего извращенного изящества. Эта мысль шокировала меня до глубины души. Я не просто боялась его. Я начала гиперфокусироваться на нем. Он стал центром моей вселенной, осью, вокруг которой вращались все мои страхи, ненависть и... что-то еще, невысказанное.
Я пыталась бороться с этим. Углублялась в работу, но алгоритмы упрямо выстраивались в схемы, напоминающие его логику. Я читала книги, но в словах философов искала ответы на вопросы, которые он мне не задавал. Я даже попыталась вызвать в памяти образ родителей, их страх, свою старую жизнь — но эти картинки были блеклыми и далекими, как сны другого человека. Он вытеснил все. Занял собой все психическое пространство.
Пиком моего отчаяния стала ночь, когда мне приснился сон. Не кошмар. В нем не было ни угроз, ни насилия. Мы просто стояли с ним в библиотеке, и он показывал мне что-то в книге. Его пальцы лежали рядом с моими на странице. И во сне я чувствовала не страх, а... любопытство. Проснулась я с учащенным сердцебиением и с чувством такого стыда, что мне захотелось выть. Мое подсознание, последний оплот сопротивления, начало сдаваться.
На следующее утро я нарушила собственное правило. Вместо того чтобы прятаться в библиотеке, я вышла в холл именно в то время, когда он обычно проходил туда на встречу с Дэниелом. Это был не вызов. Это была капитуляция. Признание того, что бегство бесполезно. Что эта битва происходит не в коридорах дома, а внутри меня.
Когда он появился в дальнем конце холла, наши взгляды встретились. Он не удивился. Не ускорил шаг. Он просто шел навстречу, его глаза были темными и знающими. Он видел мое отступление. Видел, что я прекратила бегство.
Мы поравнялись. Он не остановился. Прошептал мимоходом, так, чтобы слышала только я: «Надолго ли?»
И прошел дальше.
Я осталась стоять, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он знал. Все это время знал о моих жалких попытках избежать его. И он позволил мне играть в эту игру, пока я сама не устану.
В тот вечер я не стала укутываться в одеяло. Я села у окна и смотрела на ночь. Бегство окончилось. Осталось только ожидание. Ожидание следующего шага в этой странной, извращенной дуэли, где противник знал мои мысли лучше, чем я сама. И где самым страшным было не его превосходство, а та часть меня, что начала находить в этом превосходстве perverted утешение.