В тенях Петербурга

Глава 1. Новый дом

Дорога в Петербург казалась бесконечной. Семь дней, четырнадцать колёсных скрипов в минуту, тридцать три попытки Катеньки вылезти в окно, сорок две Машины зевоты и, должно быть, сотня снов, в которых я возвращалась домой. В Москву. В дом, которого больше нет.

Карета качалась медленно, будто сама сомневалась, стоит ли вести нас вперёд. Снаружи моросил мелкий, цепкий дождь, вязкий, как овсянка на воде. Он не лил — он висел, будто в воздухе рассыпали пепел, и этот пепел был влажным и ледяным. Густой октябрьский туман сливался с серыми небесами, с разбухшими от сырости берёзами и тополями, стоящими вдоль обочины, словно часовые у ворот забытого мира. Всё было в нём чужое: лес, дорога, воздух.

Я сидела у окна и смотрела, как к стеклу прилипают редкие капли, оставляя за собой мутные борозды. Под пальцами — шерсть маминой шали. Васильки на ней давно потускнели, но я всё равно помнила, как она их вышивала — сидя у камина, напевая старинные песни, в которых женщины превращались в птиц, а мужчины — в волков. Шаль пахла лавандой и чем-то... неуловимо домашним. Наверное, самой мамой.

Катя, моя двенадцатилетняя беда и отрада, повисла на подоконнике и снова бормотала недовольства, словно ей поручили оценивать весь северо-западный регион.

— Петербург — болото. Тут комары, чума и люди с лицами, как будто их всю жизнь кто-то щипал за уши. Зачем нам этот город?

Я не ответила. Я тоже задавала себе этот вопрос. Только — без слов, глубже. С болью, которую не хотелось показывать, особенно ей.

Маша, ангелочек с золотыми ресницами, дремала, положив голову мне на плечо. От неё пахло липовым чаем и засахаренными грушами. Маленькая Даша сидела напротив, вцепившись в своего тряпичного медвежонка — неунывающего путешественника по всем дорогам нашей разбитой семьи. Медведя звали Барсук. Почему? Никто уже не помнил, кроме самой Даши, но она всегда произносила это имя с такой серьёзностью, будто речь о дипломате.

Папа... Папа спал. Или делал вид. Его голова откинулась к спинке сиденья, а густые усы придавали лицу трагическую строгость даже во сне. Лев Александрович Зубов, отставной полковник и ныне — бледная тень человека, которого я помню из детства. Он давно живёт в другой реальности, в той, где мама всё ещё варит свой чудной яблочный компот, а младшие девочки ещё не боятся ночи.

Внутри кареты пахло сыростью, кожей и чем-то едва уловимым... будто бы шалфеем или магией, которая пряталась между нашими вещами. Я не верила в магию так, как верила мама. Но в этот день... она начинала прорастать сквозь трещины логики.

Петербург всё приближался. Мы пересекли черту пригородов, и туман начал расступаться, уступая место мрачной панораме. Город выглядел так, будто его выковали из мокрого железа и камня. Всё в нём было острое, вытянутое и строгое: шпили, словно указующие пальцы судьбы, устремлялись к тяжёлому небу; улицы были прямыми и подозрительно пустыми, а фасады домов глядели на мир окнами, будто наблюдая, кого сегодня пожрать.

С Невы поднимался пар. Вода была цвета расплавленного олова. На набережных мелькали фигуры — тёмные, тонкие, почти бесплотные. То ли люди, то ли их воспоминания.

— Он смотрит, — сказала вдруг Даша.

— Кто? — спросила я, не отрывая взгляда от города.

— Он. Тот, кто живёт между дымом и дождём. Он знает, что мы приехали.

Катя фыркнула:

— Это всё сказки. Нет никаких "Он". Есть только сырость, простуда и скука.

Но я почувствовала — Даша права. Город дышал. Он чувствовал нас. Нас узнали. Нас ждали. И вот, когда до ворот осталось не более ста саженей, карета вдруг дёрнулась, словно её кто-то ухватил за колёса, и резко остановилась. Мы едва не полетели вперёд. Барсук смачно грохнулся на пол, Катя ударилась лбом о деревянную раму окна.

— Чёртова лошадь! — послышался снаружи голос кучера.

Я выглянула. На дороге лежала лошадь. Огромная, как из ночных кошмаров. Чёрная шерсть в лужах крови, две аккуратные раны на шее, словно её поцеловали, но очень жестоко. Глаза её были открыты, и в них всё ещё плескалась жизнь — или её отголоски.

— Вампир, — пробормотала Даша. — Это он. Мама говорила: он красивый. Как ночь. И опасный. Питается не кровью, а страхами и желаниями.

Катя, при всём своём скепсисе, вжалась в спинку сиденья. Я заметила, как у неё дрожат пальцы.

Я снова посмотрела на город. Петербург встретил нас не гостеприимством, а влажной затяжной тишиной, которая казалась старше самого города. Мы ехали по улицам, где камни, похоже, помнили шаги Петра, проклятья его архитекторов и последние слова утопленников. Мимо проплывали здания с пустыми окнами, будто черепа с выбитыми глазами, переулки, пахнущие вонью из каналов, и одинокие прохожие — все в чёрном, все с лицами, словно вырезанными из пепла. Петербург не принимал нас — он впитывал, как мрак воду, без всплеска.

Особняк на берегу Чёрной речки некогда принадлежал нашему прадеду, который, как поговаривали в деревне, «ушёл в болота и не вернулся». Потом здесь жили другие Зубовы, пока не вымерли, переехали или сбежали. Дом был стар, даже по меркам Петербурга. И он знал это. Дом встретил нас так, будто был не рад.

Два этажа серого камня, остроконечная кровля, чёрные, как сажа, ставни. Сад был запущен: облетающие деревья, колючий кустарник, мокрый мох на вкопанных в землю валунах. Дом казался… неживым. Нет — не мёртвым, а дремлющим. Как существо, которое ждали, но не желали тревожить.