В тенях Петербурга

Глава 2. Бал

Я вычесала волосы, как мама учила: сто раз, от корней до кончиков. Они рассыпались по плечам тяжелыми, влажными волнами, в них блестела слюда свечи. Губы — чуть розовые, румянец — почти незаметный. Ни золота. Ни жемчуга. Только чёрная лента на шее. И перстень, оставшийся от неё — круглый, с резьбой, которую я так и не расшифровала.

Катя, ворвавшись в комнату, застыла в дверях:

— Ты выглядишь… по-настоящему дворянской. Как с портрета. Только живой.

— Это плохо? — спросила я, стараясь улыбнуться.

Она пожала плечами:

— Не знаю. Но глядя на тебя… я впервые подумала: может, и правда кто-то смотрит. Через зеркало.

К полудню подали карету. Даша бросилась обнимать меня, Маша протянула свой тряпичный медвежонок:

— Возьми с собой. Он приносит удачу.

Я не стала спорить. Барсук поехал со мной — как и страх, что я оставляю их одних в доме, который шепчет.

Отец ждал у крыльца — в форменном мундире, плащ накинут небрежно, как всегда. Он не сказал ни слова, просто кивнул, и мы сели в карету. Колёса хрустнули по гравию, и особняк исчез за густыми ветвями черёмухи, словно его и не было.

Дорога в Ораниенбаум была затянутой, будто сама не хотела нас туда пускать.

Сначала — предместья Петербурга, где в воздухе висел уголь и дым, где дети с серыми лицами гоняли облезлых собак. Потом — леса. Сырые, плотные, будто вытканные из мха и мокрых голосов. Сквозь деревья мелькали кресты забытых кладбищ, покосившиеся часовни, ветви, похожие на пальцы.

Наконец, вдалеке появился дворец.

Я ахнула.

Ораниенбаум. Золотая кость империи, выломанная из болота.

Он стоял над парком, будто корабль, выброшенный на берег: раскинутый, симметричный, с куполами, как перевёрнутые чаши, и колоннадами, уходящими в глубину. Свет скользил по его стенам, отражаясь от позолоты и зелёных крыш. Всё было — слишком.

Слишком ярко. Слишком торжественно. Слишком… не для живых.

Мы пересекли мост, и я впервые увидела внутренний двор. Там уже стояли экипажи. Дамы в цветных накидках, господа с тростями, лакеи с подносами шампанского. У входа — гвардейцы в парадной форме.

Я выдохнула. Отец подал руку. Не как отец — как сопровождающий.

— Не забывай, — прошептал он, — здесь улыбаются даже те, кто хочет тебя убить. И никогда не спрашивай, откуда они знают твоё имя.

Мы поднялись по мраморной лестнице. На каждом пролёте — картины: морские бури, охота, венценосные профили. С потолка свисали люстры, как ледяные пауки, отражая лица в тусклых каплях хрусталя.

Меня затянуло внутрь. Туда, где начинался настоящий Петербург. Где ночь и свет не делили границ. Где он мог быть кем угодно.

Дворцовый зал был безупречен. До неправды. В нём не было ни одной тени — и всё же казалось, что тени смотрят.

Потолки — на высоте молчания. Огромные зеркала отражали свечи, лица, улыбки, улыбки в зеркалах, и — как мне показалось — то, чего в зале не было вовсе. Хрустальные люстры висели, будто подвешенные ко сну: каждое стеклышко дрожало, улавливая тонкие вибрации скрипок и смеха.

Менуэт звучал строго, выверено, но… фальшивая нота пробежала по залу. Её почти нельзя было уловить ухом — но сердце поймало, как зуб ловит невидимую трещину в яблоке. Я вздрогнула.

Бал кипел, как самовар в зале ожидания. Только вместо пара — духи, вместо горячей воды — золото и ядовитые разговоры. Зал был залит светом, но в этом свете я чувствовала себя… не на месте. Не как Зубова. И тем более — не как гостья императрицы.

Я стояла у стены, наблюдая. И чем дольше смотрела — тем сильнее ощущала, насколько чужим был этот блеск.

Дамы проходили мимо, как павы. В платьях, расшитых серебром и шелком, с париками выше самой короны. С лицами, вылепленными из пудры и мушек. Они пахли фиалками, гвоздикой, и… амброй. Амбра в Петербурге всегда означала статус. И хищный запах.

Мужчины носили камзолы с золотыми пуговицами, чулки до колен, башмаки с бантами. Некоторые были в париках, другие — с тщательно напудренными висками. Усы, трости, кулоны. Всё — слишком.

Здесь не ходили — скользили. Не говорили — нашёптывали, будто каждое слово могло быть использовано против них уже за следующей колонной.

Я узнала некоторых по фамилиям. Прозвучали — Головины, Репнины, Нарышкины, Безбородко… Среди гостей были дипломаты, офицеры, придворные дамы, иностранные послы. Тут был даже старый князь Прозоровский, которого в Москве считали давно умершим. Вид у него был, как у фарфоровой статуэтки: тонкий, осыпающийся.

Мимо прошла юная графиня — в платье оттенка сливочного масла, с розами в волосах и взглядом, который говорил: мужа мне найдите, а потом исчезните.

Одна пара танцевала слишком близко — и все это видели, но делали вид, что нет.

Другая — слишком далеко друг от друга, будто между ними стояла тень, и тень эта была живее обоих.

Меня никто не замечал. Или делали вид, что не замечают. Может, потому что платье — старое, перешитое. Может, потому что в глазах у меня была не интрига, а воспоминание.