В тенях Петербурга

Глава 4. Кошмары и лекари

Ночь в особняке была всегда одинаковой: глухой, длинной и почти безвременной.

Часы шептали вместо того, чтобы бить. Ставни скрипели, как если бы дом сам переставлял свои кости.

Я проснулась внезапно — не от звука, а от его отсутствия. Тишина была неестественной. Слишком плотной, слишком напряжённой. Я поднялась с кровати, натянула шерстяной платок на плечи и вышла в коридор. Пол под босыми ногами был ледяным, как железо.

Свет луны падал сквозь окно в конце коридора — стекло запотело, будто замёрзло изнутри. Из детской доносился едва различимый звук. Не всхлипы. Не слова. Бормотание.

Я замерла у двери. Потом — толкнула. Комната была залита серебряным светом.

Луна резала пространство пополам — одна половина комнаты была как будто под водой, другая — в пепле. Даша металась в постели, под одеялом, руки вытянуты вперёд, губы шептали:

— Нет… нет… она... она здесь…

Кукла сидела на стуле у стены. Та самая — фарфоровая. Глаза её были открыты. И мне показалось — в этот раз они смотрят прямо на неё.

На полу — мокрые следы. Не от воды. Темнее. Тяжелее. Влажные, как если бы кто-то шёл… из глубины.

— Она здесь! — закричала вдруг Даша. — В углу!

Я рванулась вперёд, села на край кровати, прижала ладонь ко лбу сестры. Лоб холодный, но пульс — бешеный. И тут — я почувствовала. Не увидела. Не услышала. А почувствовала: присутствие.

Запах меди. Полыни. Лунного камня, растёртого между зубами.

Я медленно повернула голову к углу. Тень — густая, почти плотная — тянулась вверх, словно собиралась в форму. И на одно, всего одно, чудовищно реальное мгновение — я увидела женщину. В старинном платье. С лицом, выцветшим, как портрет, заброшенный в подвал. Глаза — не глаза. Окна. Сквозь которые кто-то смотрел изнутри.

Фигура шевельнулась. Почти шепнула. И — исчезла. Как если бы её никто и не звал.

Я встала. Закрыла шторы. Повернулась к кровати. Даша теперь дышала глубоко. Спокойно. Но вся комната всё ещё пахла — полынью и смертью.

Утро пришло без обещаний. Свет был мутным, как дождь, застрявший между мирами. Я сидела у окна в своей спальне, перебирая страницы найденной книги. Но слова не складывались. Мысли возвращались к ночи.

К Василию. Он приходил. Он смотрел. Он знал. Он знал слишком много. Его рука дрожала, когда коснулась меня. Он отдёргивал пальцы, как от жара, но в его коже был лёд.

И всё же…

Когда я вспоминала лицо девушки у колодца — безмолвное, синее, с проколами, — я попыталась наложить образ Василия на эту смерть. И не могла. Не совпадало. Ни линия. Ни цвет. Ни жест. И всё же — что-то в нём отзывалось этим ужасом. Не убийцей. Но… наблюдателем? Проводником? И если не он — тогда кто?

Кухня в доме Зубовых просыпалась первой. Она не ждала, пока поднимется солнце — сама зажигала огонь, кипятила воду и, кажется, шептала сама с собой, пока дом ещё не успел вспомнить все свои страхи.

На столе — тонкая скатерть, с потёртыми уголками. Плошки с малиновым вареньем, горячий хлеб, пар, поднимающийся из чайника. Пахло мукой, жаром, немного — лавандой, которую Арина всегда подмешивала в травы «от ночного скрежета».

Я разливала мятный чай по чашкам, руки дрожали едва заметно. Ночь всё ещё держала меня внутри себя, как дыхание, не отпущенное до конца.

— Мяту ты сильно заварила, — пробормотала Арина, режа хлеб. — Почти, как бабушка варила, когда покойники снились. Только бессмертника бы добавить — для крепости.

— Пусть будет только мята, — сказала я. — Мне и так не спится.

Даша сидела у окна. Подбородок на ладони. Глаза стеклянные. Перед ней лежал карандаш — угольный, мягкий, расплывчатый. Она чертила что-то прямо на скатерти, по тканым цветам. Сначала я не придала значения. Потом — присмотрелась.

Женщина. Вытянутое лицо, проваленные щёки, глаза — два пятна чёрного угля с ярким пятном в центре: красный ирис, почти рубиновый. Платье у фигуры — старинное. Ворот — высокий. Руки — узкие, как у восковой фигуры.

Я подошла, села рядом.

— Кто это? — спросила я.

Даша не сразу ответила. Только пожала плечами.

— Та, что была. Та, что будет. Та, что ждёт. Я её слышу по утрам. Она поёт. Без слов.

Катя зевнула, вваливаясь на кухню в одеяле, как в мантии.

— Даша, ты опять за своё? — сказала она. — Может, ты просто ночью простыла?

Она налила себе чай, глядя на меня.

— А ты сама как, сестрица? Бледная, как тот граф. Не заразил ли он тебя чем? Или… чем-то? — ирония в голосе была тонкая, но сердце у меня кольнуло.

— Не смешно, — сказала я тихо.

Катя пожал плечами.

— Я просто говорю, как вижу. Ты целый день ходишь, как с чужими снами наперевес. Вчера — этот граф. Сегодня — тень в углу. Завтра что? Будем зашивать окна крест-накрест?

Маша притащила корзину с салфетками, села молча. Даша положила голову ей на плечо, как кукла. Лёгкая. Слишком лёгкая. Она ничего не ела. Даже не смотрела на хлеб. Только воду. Только чай. И снова — рисунки.