В тенях Петербурга

Глава 7. Младший дознаватель

— Ты обещала, — напомнил отец, когда часы в бальном зале пробили девять. Голос его был негромким, но в нём звучало нетерпение — и холодное ожидание.

Я не возражала. Против света люстр и струящегося менуэта возражать бессмысленно. Всё уже было решено.

Первым подошёл Андрей Никитин. Он держал руку как полагается: чуть согнуто, ладонь открыта, локоть сдержан. Взгляд его был прям, чуть изучающий, но не грубый. Мы встали в пару, и оркестр начал менуэт.

Двигался он красиво, с ясной выучкой. Всё было на месте — шаг, поворот, лёгкий поклон. Но вся его точность — была как хрусталь: безупречная, но холодная. Он танцевал, будто цитировал Пушкина: с правильной интонацией, но без чувства.

— Петербург вас не пугает? — спросил он, поворачивая меня в фигуре круга. — Здесь всё тоньше, чем в Москве. Иногда — и опаснее.

— Здесь тени длиннее, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Остроумно. Но опасны не тени, а те, кто в них скрывается. Уж поверьте, в моей среде знают — мертвец с крестом может быть безопаснее живого с пером в руке.

Я не стала спрашивать, кого он имел в виду. Танец закончился, он поклонился чуть ниже, чем нужно, и отошёл, как будто галочка в его списке поставлена.

Следующим был Павел Бутурлин. Он подошёл с робкой уверенностью, чуть запинаясь на поклоне. Его рука была тёплой и мягкой, словно принадлежала человеку, привыкшему держать сладости, а не оружие.

Мы начали вальс. Он сбивался на втором повороте, просил прощения, извинялся глазами. Я старалась быть терпеливой, но чувствовала, как под сандалиями моими копится раздражение.

— Вы много читаете? — спросил он вдруг, тяжело дыша от одного поворота.

— Стараюсь.

— А я — нет. Всё время во дворе или на стрельбище. Но мама говорит, вы — из хорошей семьи. Она говорит, такие барышни не ломают мебель.

Я чуть не рассмеялась. Сдержалась.

— Я стараюсь.

Он улыбнулся, обрадовавшись своей «удаче». А потом потянулся сказать ещё что-то — но не успел: танец закончился. С благодарностью я отпустила его руку, и мы поклонились.

И тогда ко мне подошёл Кирилл Бестужев.

Он не кланялся слишком низко. Не улыбался. Просто подал руку — твёрдо, спокойно. И я вложила свою в его ладонь. Холодную, как мне и показалось в первый раз.

Мы начали контрданс, и шаги наши совпали без усилий. Он вёл мягко, небрежно, но точно — как человек, которому всё давно понятно, но который умеет ждать, пока ты поймёшь это сама.

— Скажу сразу: мне не интересны тонкие разговоры о погоде, моде и ваших снах, — произнёс он вполоборота, когда я вернулась после поворота. — Я не умею быть милым.

— Вы уверены, что это разумная стратегия? — усмехнулась я.

— Более чем. Зато я умею слушать, когда говорят правду. И лгать, когда нужно.

— Полезное качество?

— В моей работе — необходимое. Особенно, когда рядом Огнев.

Я напряглась, но продолжила танец, не сбившись.

— Вы знакомы?

— Более чем. Он когда-то был моим наставником. Теперь — скорее соперник. У него своё представление о справедливости. У меня — о её цене.

Он повернул меня вокруг оси, и мы на секунду оказались ближе.

— Вас интересует дело об убийстве вашей служанки? — спросил он негромко.

Я кивнула, не в силах лгать.

— Огнев рвёт волосы. Его бесит, что у него нет ни единой зацепки. Ни свидетеля, ни мотива. Только тело. И странные подробности.

— Какие?

Он отвёл глаза, будто лениво, но в голосе чувствовалось напряжение.

— Два точных укола. Ни крови вокруг. Ни борьбы. Ни страха на лице. Будто она... умерла от ожидания.

— И вы... что думаете?

Он задержал взгляд.

— Я думаю, вы знаете больше, чем говорите.

— Это угроза?

— Это комплимент. Я бы тоже молчал. Потому что тот, кто убил её, — не просто преступник. Он — сообщение.

— Сообщение кому?

Кирилл улыбнулся — впервые. Улыбка была медленная, как надвигающаяся тень.

— Тому, кто его поймёт.

Танец закончился. Он отпустил мою руку, чуть коснувшись запястья, как будто проверяя пульс. Потом поклонился и ушёл в толпу.

Я стояла в центре зала, среди огней и шелков, и чувствовала, как внутри холодеет. Он знал. Василий — знал. Огнев — ищет. А Кирилл... смотрит, как наблюдатель за шахматной партией, зная, что одна из фигур — я.

Бал шёл своим чередом — с безупречной оркестровой музыкой, с плавными поклонами и легким шелестом юбок, с блеском хрусталя и тонкими улыбками, за которыми прятались многолетние счёты, интриги, обиды и планы браков, выгодных или роковых. Весь этот блеск жил по своим законам, и я чувствовала себя внутри него не гостьей, а фигуркой из фарфора, поставленной не на то место витрины.