В тенях Петербурга

Глава 11. Послевкусие

Я держала Дашу в объятиях, прижимая её к груди, и не чувствовала тяжести — только хрупкость. Она казалась лёгкой, как перо, забытое в траве. Её тело было обмякшим, дыхание — редким, коротким, будто каждый вдох был подвигом. Сквозь спутанные волосы я скользнула ладонью к её лицу, коснулась щёки — кожа холодная, почти влажная от тумана, но не мёртвая. Она жива. Она… жива.

Я сдвинула рукав её сорочки, чтобы проверить пульс — и тогда увидела.

На внутренней стороне предплечья, на тонкой детской коже — два маленьких, ровных следа. Почти аккуратных. Почти хирургических. Они выглядели не как рана, а как укус — такой, который не оставляют ни собаки, ни змеи, ни человек. Кожа вокруг — бледная, почти белёсая, как после обморока или сильного страха. Я провела пальцем по этим отметинам — и рука задрожала. Кровь проступала уже свёрнутой, вишнёвой, почти чёрной.

Это было не просто следствие — это было доказательство.

Даша была укушена. Вампирша пила её кровь.

Удар тревоги пронёсся по телу, как огонь по сухой бумаге. Сзади раздался топот — разом, вразнобой, словно у дома лопнула плотина и внутрь хлынули голоса, шаги, крики.

Сначала я увидела тень отца — в проходе между садом и крыльцом. Его силуэт — прямой, хмурый, не допускающий паники. За ним — Катя с растрёпанными волосами, Варя, у которой из кармана выпал платок, и даже маленькая Маша, в домашнем платье и с испуганными глазами. Они бежали, торопясь, ничего не понимая.

— Что произошло?! — голос отца разрезал воздух. — Анна?!

Я не ответила. Я держала Дашу и смотрела в кусты.

Оттуда, откуда ещё минуту назад доносились хрипы, удары, звериный рык, не шло ничего. Ни шороха, ни дыхания, ни следа. Куст, в котором сцепились Василий и она, теперь казался просто кустом — зелёным, влажным, ничем не примечательным. На его листьях — только роса. На траве — лишь тень. Никаких тел. Ни звука. Ни дыхания. Только отсутствие.

— Господи, что это?.. — выдохнула Варя, подбегая ко мне.

Я попыталась встать с Дашей на руках, но ноги подогнулись. Слуга схватил ребёнка у меня из рук — осторожно, но резко, как будто я мешала. Он прижал её к себе и понёс к дому. Варя накинула на девочку плед. Кто-то кричал, чтобы звали лекаря. Кто-то говорил, что нужно кровь остановить — хотя кровь уже не шла. Она была внутри. Выпита. Отдана.

На траве, чуть поодаль, лежал Кирилл. Его рубашка разорвана, грудь рассечена когтями, лицо вымазано в земле. Он пытался подняться, но шатался, опираясь на локоть. Его лицо было белым, как у покойника, но взгляд — ясным. Губы сжаты. Глаза — на мне.

— Она… здесь была… — прохрипел он. — Она забирает детей.

— Кто? — потребовал отец, вставая над ним. — Что ты видел?

Но Кирилл только мотнул головой. Он знал, что в это не поверят. Ещё нет.

Слуги подняли его. Становилось многолюдно. Шаги сбивались в хаос. Люди говорили все сразу. Я стояла в этом шуме, как в глазе урагана — не слыша никого, не ощущая ног, не чувствуя пальцев. Всё моё внимание было — в пустом воздухе, над кустами. Там, где только что был Василий. Где он схватил её. Где защищал меня. Где должен был стоять и теперь.

Но его не было. Ни тела. Ни тени. Ни голоса.

Только капля тёмной жидкости на краю листа. Только лёгкое потрескивание в воздухе. Только ощущение, что он ушёл не сам — а исчез с нею вместе.

Дом, казалось, дрожал. Стены впитывали крик, как ткань — кровь. Лестницы были усыпаны грязными следами, в прихожей топтались слуги и гости, в воздухе стоял острый запах спирта, мокрой шерсти, крови и дыма от свечей. Кто-то чихал, кто-то плакал, кто-то крестился.

Я сидела на краю постели Даши, держа её за ладонь. Рука — теплая, но вялая, пальцы не отвечали. Она всё ещё была без сознания, лицо бледное, губы обветренные, ресницы чуть подрагивали. На плече — перевязанная марля, и даже сквозь неё проступали багровые пятна. Дюмон наклонился к ней, осторожно приподнимая край повязки. Его лицо — идеально гладкое, белое, как фарфор, без единой тени сострадания.

— Пульс слабый. Кровь тягучая. Жар… умеренный, но уже начинается лихорадочное дыхание, — пробормотал он больше себе, чем мне. — Барышня, она должна быть под постоянным присмотром. Я оставлю настой. Но если жар усилится — пиявки, и срочно. Понятно?

Я молчала. Кивнула. Механически. Он поднялся, стянул перчатки с изяществом музыканта и повернулся к слугам:

— Подать спирт. И послать за Арвидом. Нужна сыворотка.

В этот момент с гулом распахнулась парадная дверь. В дом вошли люди из Тайной канцелярии.

Четверо. В длинных тёмных плащах, перчатках, шляпах. Один из них был старше, с лицом, исчерченным шрамами, как карта из прошлой войны. Другой — молчаливый, с пером за ухом и тетрадью в руках. Остальные — просто тени.

Они не представились. Только прошли внутрь, как те, кто имеет право быть в любом доме без стука.

В дверях появился отец. Сутулый, осунувшийся, как будто с того самого крика, с которого всё началось, прошло не полчаса, а десять лет. Он посмотрел на меня, затем на постель, затем на дюжину следов, ведущих от порога к лестнице.

— Анна. — Голос его был негромким, почти глухим. — Что… случилось?