В тенях Петербурга

Глава 12. Тени в доме на Фонтанке

Я не ушла от её кровати. Не в тот вечер, не в ту ночь. И когда в доме погасли последние свечи, и когда гости разошлись, и когда в коридоре затихли шаги следователей — я всё ещё сидела на табурете у её изголовья, слушая, как хрипло и неуверенно дышит моя сестра.

После её ранения за Дюмоном послали снова — его прибытие, на удивление, оказалось почти мгновенным. Он вошёл в дом бесшумно, будто был не вызван, а предчувствовал, как ветер чувствует приближение дождя. Его плащ был влажным от тумана, перчатки — без единого пятна, и даже шаг его, будто натренированный по мрамору, не выдал тревоги. Он склонился над Дашей, не поздоровавшись со мной, не взглянув ни на кого — только на неё, словно всё остальное было фоном.

С тех пор прошло, наверное, часа два. Ветер за окном не стихал, наоборот — злился всё сильнее, будто хотел сорвать ставни и ворваться внутрь, принеся с собой все голоса, которых я боялась.

А Даша… Даша горела.

Я сжимала в руке тряпицу, смачивая её в миске с прохладной водой. От воды пахло шалфеем и чем-то чуть мыльным, что Арина настаивала специально «для чистоты ауры». Я выжимала тряпку, аккуратно протирала Даше лоб, щеки, шею. Она металась, будто волны катили её туда-сюда. Ресницы дрожали, губы шептали что-то — но слишком тихо, как будто она боялась, что если скажет громко, «она» услышит.

— Ш-ш-ш, — прошептала я, приглаживая ей волосы. — Тише, Дашенька. Ты дома. Я рядом.

Она застонала и судорожно вцепилась в край простыни. Пальцы её побелели от напряжения. Потом всхлип — глухой, детский, и вдруг:

— Она зовёт… — выдохнула она. — Говорит… что я её маленькая птичка…

Моё сердце остановилось на мгновение.

— Кто, душа моя? Кто зовёт?

Но она не ответила. Только уставилась в угол комнаты — тот, что напротив кровати, куда не доходил свет свечи. И… указала пальцем.

— Там…

Я медленно обернулась.

В углу — ничего. Только тень. Густая, неразличимая, чужая. Я вернулась взглядом к сестре. Лицо её побледнело, будто она увидела не тень — а лицо во тьме.

Я склонилась к ней, стараясь дышать спокойно, чтобы не напугать ещё сильнее. Поставила миску на край тумбочки — и в этот момент заметила бутылочку. Она не стояла там раньше.

Стеклянный флакон, тонкий, чуть приплюснутый. На этикетке — выцветшие латинские буквы, написанные чёрными чернилами: “Tinctura Noctis.” Настойка Ночи.

Я взяла его в руку. Стекло было тёплым, как будто хранило чьё-то дыхание. Поднесла ближе к свече.

Жидкость внутри… переливалась. Не как вода. Не как масло. Она двигалась, будто знала, что на неё смотрят. Цвет — розовато-серый, с прожилками густого сиреневого, как кровь, разведённая молоком. А на дне — осадок. Чёрные зернышки. Плотные, как семена мака… или как… пепел.

Что это? Мак? Сажа? Что он ей дал?

Я перевела взгляд на сестру. Она дышала громко. Лоб — в каплях пота. Губы — сухие.

И тогда в голове всплыло: “Не пей, дитя, из рук чужаков.”

Мама говорила это, когда мы были маленькими. Если кто-то протягивал угощение на ярмарке, если нам дарили сладости от чужих тёток, если появлялся незнакомец с улыбкой.

Я помнила её голос — мягкий, но с резкой нотой: “Не пей. Не ешь. Не бери. Они улыбаются, но хотят взять взамен.”

Я отодвинула флакон подальше. Потом — порывом — спрятала его в нижний ящик комода, под сложенные нафталиновые платки. Рука дрожала.

Я не знала, что это. Но не могла дать его сестре. Не могла рисковать.

Села обратно. Обняла Дашу за плечи, прижалась щекой к её волосам.

— Не бойся, — прошептала я. — Не отдавайся ей. Я здесь. Я с тобой. Я не отдам.

А за окном ветер ударил в ставни — так, что весь дом вздрогнул.

Когда я отворила дверь в детскую, тишина встретила меня с едва заметным хрустом, будто дом вздохнул сквозь стены. Комната была залита мягким янтарным светом — от лампады, что висела у окна, и от тусклого ночника, стоящего у изголовья Машиной кровати. Шторы почти полностью задернуты, но ветер пробирался сквозь щели, покачивая пламя, которое дрожало, будто само боялось света.

Катя сидела на маленькой табуретке, одна, в самом дальнем углу. Спина ровная, волосы заплетены в косу, чуть растрёпанную. На коленях у неё лежала старая кукла с выбитыми глазами — та, что когда-то была любимицей Даши. Платье куклы было распоротым, и Катя, наклонившись, аккуратно зашивала его тонкой, почти невидимой нитью. Её движения были быстрыми, отточенными, но в них сквозила нервозность — как будто она зашивала не ткань, а пыталась затянуть разрывающийся шов на собственной душе.

Я прошла по скрипящим половицам, закрыла за собой дверь. Катя даже не обернулась.

— Опять про тот флакон? — спросила она, не поднимая глаз. Голос у неё был ровный, даже спокойный — но я слышала в нём усталость, словно она успела многое обдумать за эти часы. Или — вытеснить.

Я остановилась в двух шагах от неё. Не сразу ответила. Только смотрела, как игла скользит сквозь ткань, как пальцы сжимаются и снова распускаются.

— Да, — сказала я. — Про него. И про то, что будет дальше. Она всё ещё в жару. Бредит. И если кто-нибудь, любой, даст ей это снадобье — я боюсь, мы потеряем её совсем.