В тенях Петербурга

Глава 13. Отражение

Петербург словно исчез за мгновение, как город, нарисованный дымом на стекле, по которому кто-то провёл рукой. Я выбежала из особняка Василия почти не чувствуя ног, ощущая только, как раз за грудной костью, прямо под горлом, бьётся сердце — неровно, болезненно, с перерывами. Казалось, что кровь теперь течёт куда-то не туда, что она принадлежит уже не совсем мне. На губах пульсировала острая боль — тонкая, как царапина, но такая яркая, будто жгла изнутри. Платок, который я прижимала к ране, стал мокрым, тяжёлым, и в нём чувствовался запах металла.

Ночь была безлунной. Или, может быть, луна где-то пряталась за плотной завесой тумана, которая окутала город так густо, что казалось — ещё шаг, и можно будет на ощупь нащупать плоть воздуха. Туман был не молочным, не чистым, не лёгким. Он был тяжёлым, как старый бархат, впитавший пыль десятилетий. От него пахло водой, болотом, дымом, отчаянием. Фонари казались случайными дырами в этом тумане — тусклыми, почти мёртвыми. Их свет не освещал, а только выделял границы мрака. Улицы опустели, как в сцене после последнего акта. Всё было недвижно. Всё наблюдало.

Я шла быстро. Потом — бежала. Каблуки стучали по мокрым булыжникам, каждый шаг отдавался глухо, будто я бежала не по улицам, а по пустому гробу. Пальцы рук онемели от холода, но я продолжала сжимать платок у губ — как единственную защиту от чего-то большего, от того, что не имело имени.

Он мог убить меня, — снова и снова повторялось в голове. Он держал меня, он чувствовал вкус моей крови. Он — такой, каким я его боялась представить, и всё же не оттолкнулась. Он мог. Но не сделал этого. Или просто ещё не захотел?

Губа горела так, словно её не клык проколол, а каленая игла, и след этот был не просто физическим — он был внутренним знаком. Клеймом. Я шла, и боль становилась якорем для сознания: чтобы не разрыдаться, не свернуть назад, не позвать его по имени.

Тень Петербурга в это время становилась всё плотнее. Над головами скрипела вывеска старой аптеки, и этот звук — деревянный, ржавый — заставил меня резко остановиться. Он прозвучал, как вздох кого-то, кто наблюдает. Я оглянулась. Никого. Только влажные стены, только туман, только отголоски собственных шагов.

И всё же… звук. Ещё. Чуть позади. Шаги. Лёгкие, осторожные. Или мне показалось?

Я повернулась. Тишина. Никакого движения, ни намёка. Только чернильная улица, и в ней — моя дрожь.

Мне стало страшно по-настоящему. Даже не от мысли, что он идёт за мной, а от того, что я не уверена, чего больше боюсь: его или того, что он исчез навсегда. И эта двойственность рвала меня изнутри сильнее, чем любая боль.

Я вновь ускорила шаг и свернула на боковую улочку, ведущую к дому. И тут, прямо из тумана, вынырнула человеческая фигура. Я вскрикнула, вжалась спиной в кирпичную стену, прижав руку к груди, где билось сердце.

— Девушка! — голос был глухой, сиплый, с хрипотцой. — С-сестрица, дай медяшку, согреться бы…

Это был всего лишь пьяный купец. Старый, с мокрой бородой, с лицом, пунцовым от холода и хмеля. Он покачивался, не понимая, кто перед ним, и шёл мимо, даже не заметив моих глаз, полных ужаса. Я выдохнула. Но пальцы всё ещё дрожали, и боль в губе вспыхнула сильнее — словно тело чувствовало, что опасность ещё рядом.

Дом уже виднелся впереди. Окна были тёмными, как и положено дому, в котором все спят. Только я не спала. И не знала, когда снова смогу.

Я поднялась по ступеням и уже протянула руку к дверной ручке, но остановилась. Сердце застучало снова, быстро, словно предчувствуя.

Я медленно обернулась. И в тумане, там, где улица изгибалась и исчезала за первым фонарём, что-то вспыхнуло. Нет — не свет, не огонь. Два глаза. Красные. Горящие. Без зрачков. Без лица. Они не смотрели — они ждали. Не двигались. Просто были. И знали, что я смотрю на них.

На одно мгновение мне показалось, что я чувствую холод — не внешний, а тот, который исходит изнутри, из самой тени существа, чьё присутствие только что обнажилось передо мной.

Но через секунду — глаза исчезли. Как будто их никогда не было. И улица снова стала просто улицей.

Я вошла в дом и закрыла дверь. Оперлась о неё спиной. В груди что-то ломалось — тихо, медленно, как льдинка в кулаке. Я не знала, дрожу ли от страха или оттого, что эти глаза… не его.

Утро пробралось в дом несмело. Солнечный луч, золотистый и тонкий, как лента в волосах у девочки, просочился сквозь занавесь и лёг прямо на стену детской. Воздух был прохладным, застенчивым, будто сам боялся разбудить тех, кто всё ещё спал — или делал вид, что спит.

Я, всё ещё в платье со вчерашнего вечера, не успела как следует заснуть. Сон был неглубоким, ломаным, и я лишь на мгновение позволила себе забыться, прежде чем дверь распахнулась — резко, но не грубо. На пороге стояла Катя.

— Проснись. — Голос её был натянутым, как струна. — Ты должна это видеть.

Я поднялась, ощущая, как тело ноет от усталости. Под глазами — тяжесть, на губе — засохшая боль, но сердце уже знало, что-то случилось. Катя выглядела бледной. Губы сжаты в узкую линию, в глазах — тревога, та самая, которую дети всегда умеют прятать хуже взрослых.

Мы прошли в детскую.

Маша всё ещё спала, свернувшись калачиком под покрывалом. А Даша — лежала на боку, дыша тяжело, будто каждый вдох был ей дан с усилием. Но взгляд мой остановился не на них.