В тенях Петербурга

Глава 14. Вежливость клинка

Окна кабинета затянуло инеем, и лёгкий треск дров в камине стал почти единственным звуком в комнате. Снег за стеклом шёл мягко, неотступно, как забытый шёпот. Я медлила, натягивая перчатки, пытаясь привести мысли в порядок. Всё, что я услышала сегодня, оставило меня словно опалённой изнутри. Инстинкт подсказывал: теперь будет только хуже. Быстрее. Ближе.

Кирилл встал первым. Его движения были по-прежнему немного замедленными, чуть скованными — бинты на шее, усталость, боль. Но в позе его была решимость. Сдержанная, выверенная — как в человеке, который однажды встал с постели не потому что стал сильнее, а потому что больше не мог лежать.

— Я провожу вас, — сказал он.

— Не стоит, — я ответила слишком быстро. — Вы и так… вам бы отдохнуть. Я справлюсь. Дом недалеко.

Он насмешливо приподнял бровь.

— Анна Львовна. В этом городе сейчас пропадают девушки, вы сами мне это доказали. А вы — одна, незамужняя, известная фамилия, и, к слову, на кого-то очень похожи.

Я молча смотрела на него.

— Кроме того, — продолжил он уже мягче, — в этом обществе принято, чтобы даму провожал мужчина. Особенно когда вечер близок, а улицы — скользкие и кишат слухами. Если вы не хотите ради безопасности, сделайте это ради приличий.

— Вы звучите, как Арина, — пробормотала я и надела капор. — Только с эполетами.

— Надеюсь, у меня подбородок получше.

Я не смогла не улыбнуться.

— Вам бы выздоравливать, а не бродить со мной по сугробам.

— Пара царапин меня не убьют, — бросил он с лёгким вызовом. — А вот вас, быть может, я ещё и спасу. И защищать свою даму — честь для любого офицера.

Последние слова прозвучали легко, почти насмешливо, но я почувствовала, как в груди что-то отозвалось. Не привычно — приятно. Он не говорил «вы моя», но сказал «моя дама» — и это было тоньше, чем обладание. Ближе. И опаснее.

Мы шли быстро — улицы скользили под ногами, и снег ложился хлопьями на шляпы прохожих. Фонари разгорались, как глаза в тумане, один за другим, и город будто оживал в обратную сторону — не от солнца к ночи, а от покоя к тревоге. Кирилл шёл рядом, не торопясь, не суетясь, но я знала — он следит за каждым шагом, за каждым поворотом головы в переулке.

Когда мы дошли до дома Зубовых, я уже чувствовала, как кровь стучит в висках. Свет в окнах был тусклый, но горел — значит, кто-то бодрствовал. Отец. Или Катя. Или…

— Я с вами войду, — сказал Кирилл, остановившись у двери.

— Это необязательно, — возразила я. — Вы и так…

— Обязательно, — перебил он. — В вашем доме — младшие сёстры. После всего, что мы знаем, они не должны быть без защиты. Ни ночью, ни днём.

Он постучал сам, уверенно, без тени колебания.

Вскоре дверь отворилась. На пороге — отец. Он стоял в камзоле, без парика, с застывшим лицом. Его глаза — те самые, что некогда смотрели с высоты на сражения и политические интриги — теперь смотрели на меня. И они были неумолимы.

— Где ты была? — спросил он сдавленно. — Одна. Без сопровождения. Опять.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Она была со мной, — прозвучал голос Кирилла. Чётко, ровно. — Всё время. С минуты, как вышла из дома.

Отец обернулся к нему.

— Бестужев? — недоверие в голосе почти не пряталось. — Вы с ней… вы ходите по улицам?

— Да. Я сам настоял. Потому что я знаю, с чем она может столкнуться. И если кто-то посмеет шепнуть хоть полслова про её репутацию, — тут его голос стал сталью, — то пусть этот человек начнёт подбирать шпагу. Потому что я вызову его на дуэль. И убью.

Отец смотрел на него. Долго. Оценивая. Словно взвешивал — не только сказанное, но и то, что не было сказано. Потом кивнул. Резко. Без слов.

Я не знала, что чувствовать — облегчение или неловкость. Только одно поняла ясно: мой мир снова сдвинулся. И теперь в нём был человек, который мог заступиться за меня так, что небо вздрагивало.

Гостиная наполнялась светом и голосами. В камине тихо потрескивали берёзовые поленья, и тепло от огня растекалось по комнате, напоминая о доме, где всё ещё возможно — смех, уют, простые разговоры. Кирилл сидел в старом кресле с потёртыми ручками — то ли нарочно, то ли случайно именно в том, где раньше любил сидеть мой отец в часы задумчивости. Пальцы Кирилла негромко постукивали по дереву, будто выстукивая ритм собственной тревоги, но лицо оставалось собранным, почти отстранённым.

Катя уже в третий раз наполняла его чашку чаем, воркуя заботливо и почти по-матерински. Машенька, заворожённая, сидела у ног и рассматривала шпагу на поясе, как будто тот был героем из её сказок. Даже Арина — сдержанная, угрюмая после ночных тревог — улыбалась, подавая блюдо за блюдом на тяжёлый дубовый стол: курага, грибной пирог, солёная рыба с луком, медовуха в тяжёлых графинах.

Отец стоял в тени у окна и, впервые за долгое время, казался… благодарным. Он слушал, не вмешиваясь, и только однажды — когда Машенька без стеснения попросила Кирилла рассказать о настоящей дуэли — рассмеялся тихо и сказал:

— Лучше уж сказки, чем правда. Правда слишком часто кончается похоронной службой.