В тенях Петербурга

Глава 15. Тайна

Я не сразу решилась выйти из дома. Несколько раз подходила к двери, касалась щеколдой, словно хотела услышать — откроется ли сама. Сердце билось часто, по-птичьи, не от холода, а от внутреннего надрыва, который я не могла унять с того самого дня, как он поцеловал меня… и укусил.

Сон ли это был, наваждение, или кошмар с кровью на губах? Я не знала. Но с тех пор губа будто всё ещё горела, словно по ней прошли не клыки, а каленое железо. Я старалась забыть. Старалась вспомнить. Но каждый раз всё возвращалось одним и тем же вопросом:

Почему он не убил меня? И — убьёт ли в следующий раз?

Я боялась его. Не так, как боятся убийцу. И не так, как боятся чужого. Это был страх желания. Страх, что прикосновение к нему — это как наступить босиком на лёд: обожгёт, прорвётся — и будет уже поздно. Я шла к нему не потому что могла. А потому что не могла иначе.

Снег начинал падать хлопьями — не густо, но достаточно, чтобы фонари казались отдалёнными звёздами. Улицы были безмолвны. Лишь редкие шаги в переулках — и мои собственные. Фонтанка светилась синим, как застывшее стекло. Особняк Карамышева был тёмный, как всегда. Но дверь — не заперта.

Я прошла внутрь, почти на ощупь. В коридорах пахло пеплом и воском, стены были вуалью теней. Снова эти зеркала, закрытые чёрным. Снова — воздух, в котором что-то пряталось, недосказанное.

Он ждал внизу. В подземной библиотеке. Там, где стены были каменные, пол — глиняный, а потолок уходил в темноту. На столе — две свечи. И он — в тени, за спиной полки, уставленной томами без названий. Василий был одет в простой тёмный халат, и волосы его падали на лицо, словно не расчесанные после сна. Но он не спал. Он не спал давно.

Он был молчалив. Тени падали на его лицо, подчёркивая резкость скул, лёгкие впадины под глазами, тонкие пальцы, сложенные перед ним почти монашески. Он выглядел… не как человек. И не как зверь. Он выглядел, как время, которое идёт сквозь смерть и не задерживается.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я хочу знать, — ответила я. — Всё.

Он слушал. Долго. Я рассказала о Дюмоне, о взгляде на запястье Даши, о словах на чужом языке, о том, как он появился слишком вовремя, как будто знал нас ещё до приезда. Василий не прерывал, только смотрел. И чем дольше я говорила, тем ближе он становился к своей древней, недосягаемой сущности. Той, которую я не смела трогать, но к которой тянулась.

Василий медленно сел. Жестом пригласил — не на стул, а ближе. Я подошла. Сердце било в висках, как при лихорадке. Он выжидал. Потом заговорил:

— Я долго искал сведения. Слишком долго. Дюмон скрывает своё настоящее имя. Но мне удалось выйти на его след. Он учился в Пруссии, в Галле. Не в университете. В подпольной школе. У одного человека по имени Фалькнер. Того самого, кто прославился как necrosophius — мудрец смерти.

Он сделал паузу. Смотрел на меня — не испытывающе, а будто проверяя: смогу ли я выдержать.

— Фалькнера изгнали. Не за теории. За практику. Он делал опыты на детях. Убивал их, чтобы «открыть канал» между живыми и мёртвыми. Говорят, один ребёнок выжил. И начал слышать голоса. Этим ребёнком был Дюмон.

Я опустилась в кресло. Холод дерева прошёл через плащ. В голове — звенело.

— И он… он теперь делает это снова?

— Не так, — мягко сказал Василий. — Тоньше. Точнее. Он ищет не просто жертв. Он ищет сосуд. Ребёнка с “зеркальными снами” — медиума. Такого, как твоя сестра.

Он достал из кармана сложенное письмо. Плотная бумага, чуть сероватая, с печатью в виде чёрной розы, в центре которой — алый каплевидный воск.

Я прочитала: «…дитя с зеркальными снами готово. Осталось лишь укрепить сосуд. С приближением полной луны связь усилится. Следи за ней. Они почувствуют её раньше, чем она почувствует их.»

Подпись — лишь инициалы. “A.”

— Альба? — прошептала я.

— Возможно. Или кто-то из её круга. Они не действуют в одиночку.

Василий встал, подошёл к одной из полок, вытащил свиток и развернул карту города. В ней были метки. Несколько — на Литейной. Одна — на окраине Васильевского острова. И ещё — у Аптекарского дома, где работал Дюмон.

— Я не знаю, где именно она прячется, — сказал он. — Но знаю, что логово её рядом с кровью. Она чувствует Дашу. Её боль. Её сны. Когда она впервые пришла к ней во сне — это был пробный зов. Теперь она идёт за ней по следу.

Я с трудом находила слова. Смотрела на Василия, но впервые — не как на защитника, не как на мужчину, который целует, словно прощается, и исчезает в зеркале.

Впервые я смотрела на него, как на… древнего. На того, кто знает, как долго может длиться ночь.

— Мы должны остановить её, — прошептала я. — Я не отдам ей Дашу. Я лучше… я лучше сгорю.

Василий подошёл ближе. Его рука легла мне на плечо — тёплая. Или мне это показалось.

— Ты не будешь одна.

И всё-таки его голос звучал так, будто он знал: нас будет меньше, когда это закончится.

Я слушала, и внутри меня было две Анны. Одна — закутанная в страх, мечущаяся, думающая, как спасти сестру. А вторая — замершая, наблюдающая, ищущая его губы, его дыхание, его сдержанное присутствие. Тень его руки на столе сводила с ума. И при этом я знала: этот человек… не человек.