В тенях Петербурга

Глава 16. До заката

Дом встретил меня полусном и тяжёлой тишиной. Внутри пахло вчерашним чаем, прогорклым воском и пеплом из камина — запахом, в котором было слишком много несказанного. Никто не стоял в коридоре, не хватался за сердце, не поднимал тревогу. Только в прихожей я услышала шорох — и увидела Катю, вышедшую из кухни с хлебной корзиной в руках. Она в простом халате, босиком, волосы растрёпаны. Увидев меня, она нахмурилась — не так, чтобы упрекнуть, но достаточно, чтобы я почувствовала лёгкое жжение в шее, там, где ещё не успели исчезнуть следы ночи.

— Где ты была? — спросила она почти шёпотом.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть усталой, а не виноватой.

— Прогулялась немного. Воздухом подышать. Не спалось.

— На рассвете? — прищурилась Катя, не веря.

— Я же не говорю, что было умно, — попыталась я улыбнуться. — Но я вернулась. Всё хорошо.

Катя фыркнула, как это бывает у сестры, которая чувствует больше, чем говорит, но не хочет спорить. Она пошла дальше, не задавая лишних вопросов, хотя я знала — вечером она всё равно вернётся к этому.

На лестнице меня догнал Кирилл.

Он стоял на ступеньку выше, в белой рубашке, накинув жилет, волосы ещё влажные после умывания. Он выглядел лучше, чем накануне, но глаза были внимательные, слишком пристальные для утренней встречи.

— Вы рано на ногах, — сказал он нейтрально, но голос звучал с лёгкой сталью. — Или… поздно?

Я не ответила сразу. Он смотрел на меня так, словно видел сквозь кожу. Мои пальцы невольно прижались к шее — жест незаметный, но он всё же поймал его взглядом.

— Я ходила подышать, — повторила я мягко. — И подумать.

— И вы пришли к каким-то выводам? — поинтересовался он, медленно спускаясь на ступень ниже, теперь уже рядом.

— К тому, что ждать мы больше не можем, — ответила я. — Следующая ночь — полнолуние. Она придёт за Дашей. Если мы хотим остановить это — надо действовать днём. Пока она ещё спит. Пока он ещё в своей коже врача.

Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Вы говорите про Дюмона?

— Да. И я знаю, где он может держать… что-то. Или кого-то. Василий… — я запнулась, не в силах убрать его имя. — Он говорил, что логово Альбы, скорее всего, рядом с кровью. Она чувствует Дашу. Это значит, что её магия уже внутри. Она может прийти в любой миг. И если мы просто будем ждать... мы потеряем Дашу.

Кирилл сжал челюсть. Его рука сжалась в кулак.

— Мы не будем ждать, — сказал он. — Слава Богу, я ещё могу подняться по лестнице без боли. Я переоденусь, и мы поедем к Дюмону.

— Сейчас?

— Через полчаса. Пока день, пока он не ждёт. В лицо. Без масок.

Он на секунду задержал взгляд на моей щеке. Потом резко отвернулся, будто вспомнил что-то неприятное.

— Я велю подать карету, — добавил он уже у лестницы. — И возьму оружие.

Дом всё ещё спал — или делал вид, что спит. Катя хлопотала на кухне. Даша, надеюсь, лежала спокойно. Отец, как всегда, был в своём кабинете, отгороженный бумагами и тишиной.

Но внутри меня уже начался день — последний день до полнолуния. И я знала: всё изменится до наступления ночи. Не завтра. Сегодня. Я стояла в своей комнате, приоткрытой к рассвету, и готовилась к смерти.

Нет — не своей. По крайней мере, я так надеялась. Но чей-то. Обязательно. Потому что Василий вчера сказал без обиняков: с такими, как Альба — или Дюмон, если он действительно с нею заодно — не говорят. Их убивают. И делают это быстро, пока они ещё не почувствовали, что ты дышишь.

Я не сразу поняла, проснулась ли я сегодня по-настоящему. Комната казалась чуть размытым пятном в сером свете утреннего Петербурга, будто мир не хотел становиться чётким. Всё тело ломило, словно я спала на камне. Шея пульсировала едва ощутимо, но именно это «едва» и не давало забыться — как если бы под кожей бился другой пульс. Чужой.

На щеках — слабое жжение. На губах — сухость. Я провела по ним пальцами и почувствовала: они обветрились, но причина была не в погоде. На внутренней стороне нижней губы — ещё оставалась болезненная точка, царапина, тонкая как игла. След.

Я вспомнила.

Его дыхание. Губы, холодные и настойчивые. Руки, державшие меня, будто я могла исчезнуть, — и в то же время едва сдерживали, чтобы не разрушить. Я вспомнила шепот в самое горло: «Ты пахнешь как жизнь». И как, прижавшись ко мне, он пил — медленно, мучительно — не как хищник, а как умирающий, которому это нужно больше, чем желание.

Я не чувствовала вины.

Я чувствовала… голод. Противоположный. По нему. По знанию, что между нами больше нет преграды. Нет слов, которые можно не сказать. Нет страха, который не пройден. Я стала частью его ночи.

Но сегодня — день. И в этом дне была моя младшая сестра. И Дюмон.

Я встала. Колени чуть подкосились, но я поймала равновесие. Зеркало на туалетном столике отразило лицо бледное, но уже не девичье. Глаза будто чуть потемнели. На шее — две точки, скрытые под шёлковой косынкой. Я поправила её, потом достала из шкатулки серебряную шпильку — тяжёлую, с тонким, заострённым концом. Василий сказал, что серебро жжёт их, оставляет ожоги на их коже, даже если не проникает в плоть глубоко. Это может не убить — но замедлить.