В тенях Петербурга

Глава 17. Ревность и пепел

Мы шли быстро, почти не разговаривая. Позади гудел пожар — уже не пламя, но пепел и сажа, завихрения чёрного дыма, клубящегося над переулками, как над кладбищем. Дом аптекаря горел жадно, как будто сам город хотел стереть его с карты, выгрызть из памяти улиц. И всё равно, даже уходя, я чувствовала на коже этот дом — его запах, его влажный холод, его тишину, хранящую мёртвые куклы.

Кирилл шагал рядом, слегка прихрамывая. Он держался уверенно, как всегда, но я замечала, как едва заметно побелели костяшки на его пальцах — он сжимал трость слишком сильно. Ветер становился пронизывающим, зима начинала дышать в затылок. Шарф, которым я поспешно обмоталась, съехал с шеи, и я, занятая мыслями, даже не сразу это заметила.

Он заметил.

— Анна… — сказал он негромко, но в голосе не было привычного спокойствия. Он остановился.

Я обернулась к нему, не сразу поняв. И тут почувствовала — ветер ударил прямо в открытое горло, кожу там, где были... следы. Он смотрел прямо на них.

Его глаза расширились. Плечи напряглись. Он будто онемел — и тут же, резко, будто удерживал внутри гнев, который прорвал.

— Кто это сделал?

Я подняла руку к шее, уже поздно. Два тонких, розоватых следа над ключицей. Я знала, как они выглядят. И что они означают.

— Это... — начала я, но язык не поворачивался лгать. — Это не то, что ты думаешь.

Он вскинул подбородок. Голос его стал холодным, как металл:

— А что же я думаю, Анна? Скажи мне. Что я должен думать, когда вижу на твоей шее укус?

Я хотела объяснить. Хотела подобрать слова. Сказать, что это было по согласию. Что это был выбор. Но всё звучало бы так, будто я оправдываюсь.

— Это Василий, — прошептала я. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что он… напал. Это не было насилием.

— Господи, — Кирилл отвернулся. Сжал пальцы в кулаки, как будто иначе бы ударил что-то — или кого-то. — Не было насилием? Он пил твою кровь, Анна. Это не любовь. Это — паразитизм. Он хищник. А ты… ты думаешь, что можешь удержать его взглядом?

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается.

— Он сдерживает себя, — ответила я. — Всю дорогу. Я видела, как он борется. Он не хочет быть чудовищем. Он…

Кирилл перебил, шагнув ко мне:

— Он уже чудовище. Он перестал быть человеком, возможно, сто лет назад. Ты этого не понимаешь? Или не хочешь понять?

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — резко ответила я. — Я видела его страх. Видела, как он уходит, чтобы не навредить. Он спасал меня, спасал Дашу, когда ты ещё думал, что мы просто бредим. Он не хотел этого. Я сама…

Я замолчала. Слова застряли в горле. Потому что я поняла: я сама допустила это. Я впустила его. И это была не слабость. Это было чувство.

Кирилл смотрел на меня долго. Его лицо было почти мраморным.

— Ты его любишь?

Я не знала, что ответить.

— Он знает, что ты не принадлежишь ему. Что ты жива. Что ты — из света, а он из того, что питается светом? Он знает, что ты можешь умереть? Или ему всё равно, если ты умрёшь — но от его рук?

— Хватит, — прошептала я. — Ты не понимаешь.

— Нет, — он кивнул, коротко. — Понимаю. Я понимаю, что ты идёшь к нему. Каждый раз. И он пьёт из тебя, как из сосуда. А потом ты приходишь ко мне. И я должен делать вид, что это нормально. Что это не… не рвёт меня изнутри.

Он отвернулся и пошёл вперёд. Я осталась стоять, согнувшись, с руками на горле, будто могла что-то стереть. Снег начал идти. Медленно, густо. Он не ложился на плечи Кирилла — он падал на него, как на камень, не оставляя следа. Он не оборачивался.

Я догнала его через квартал. Мы оба молчали. Ни он, ни я не сказали ни слова, пока не появилась карета.

Кирилл остановил извозчика, и мы поехали домой. Карета двигалась медленно, скрипя колёсами по подмёрзшей мостовой. Снаружи вечер уже сгущался, улицы опустели, дома потускнели в снежной пелене. Воздух в карете был спертым, насыщенным дымом, который впиталась в пальто и волосы. Мы молчали. Только лошади изредка фыркали, сбивая иней с упряжи. Я сидела напротив Кирилла, стараясь не встречаться с ним взглядом, чувствуя, как тянется между нами неловкая, тяжёлая тишина.

Он не двигался. Только пальцы ритмично постукивали по деревянной оконной раме. В этом глухом звуке было больше тревоги, чем он готов был озвучить.

— Прости, — сказала я наконец. Тихо. Почти неуверенно.

Он перевёл на меня глаза. Серые, уставшие. Уже не гневные — но и не прощающие. В них было что-то сломанное.

— Не нужно, — отозвался он. Голос был хриплым. — Это не ты должна извиняться. Это я… дурак.

Я ничего не ответила. Он продолжил — медленно, будто каждое слово было занозой:

— Я знал, что он тебе небезразличен. Видел это на балу. Видел, как ты глядишь, как боишься, как… ждёшь. Я всё знал. И всё равно надеялся. Надеялся, что смогу защитить тебя. От него. От всех. От этого города, проклятого насквозь.

Он замолчал, посмотрел в окно. Снег снаружи уже шёл густо, почти горизонтально. Его лицо подсвечивалось бледным светом фонаря снаружи — тень от ресниц ложилась на скулу, отчего он казался моложе, но измотаннее.