В тенях Петербурга

Глава 18. Полнолуние

Я бежала вниз по лестнице с растрёпанными волосами и раскрасневшимися от страха щеками. Дыхание сбивалось, в горле стоял вкус соли, и каждый шаг отдавал в голову тупой пульсацией.

— ДАША! — сорвалось с губ, и в этом крике не было ни достоинства, ни разума — только отчаяние. — Папа! Арина! Катя! Откройте глаза, Господи!

Стук моих шагов, вскрик — за ним хлопнула дверь, в коридоре мигнула лампада, чьё-то дыхание — и вдруг всё ожило. Двери захлопались, пол скрипел. Голоса вырвались из темноты.

— Что происходит?!

— Анна?!

— Господи, Арина, разбуди барина!

— Где дети?!

Катя выскочила в коридор в халате, бледная, с поджатыми губами. В руках сжимала куклу — по привычке или по страху. За ней, заспанный и хриплый, появился отец. Он был без парика, в распахнутом камзоле, со свечой в руке. Лицо его, обычно сдержанное, теперь выражало лишь ужас и ярость.

— Что случилось? Где Дарья? Где мои дети?!

— Она на улице, — выдохнула я, хватая отца за рукав. — Я видела её. Она стояла в саду. С ней… с ней была она. Та, которую мы ищем. Альба.

Все стихли. На мгновение, на один удар сердца — тишина рухнула в дом, как ледяная вода.

— Дверь! — крикнул отец. — Филипп! Живо на улицу!

Слуга в куртке через плечо ворвался с фонарём. Вместе мы кинулись к заднему крыльцу. Дверь была распахнута настежь. Холод врезался в лицо. Снег в прихожей. Следы.

Я стояла на пороге, уставившись вниз. На свежем снегу отпечатки: маленькие босые ноги — детские, знакомые. Дарья. Рядом — более глубокие, вытянутые, как будто пальцы. Или когти.

Они шли в сад. Потом — терялись в направлении калитки, ведущей к берегу канала. Я выскочила во двор, фонарь метнулся в руке Филиппа, освещая кусты и кованую изгородь.

Катя стояла позади меня, в дверях, и плакала — впервые, не сдерживаясь. Арина, побледневшая до серого, держала её за плечи. Слуги метались, кто-то поднял старое охотничье ружьё.

— Это не просто побег, — сказала я отцу. — Она забрала её. Как обещала. Сегодня же — полнолуние.

Отец, до этого сжавшийся в ком, выпрямился. Его лицо посерело, но голос обрёл сталь.

— Поднять весь дом. Отправить людей к Огневу. В канцелярию. Я сам… я сам пойду. — Он повернулся ко мне. — Мы найдём её. Я клянусь.

Но я уже знала — искать её надо не утром. И не через канцелярию.

— Я пойду за ней сейчас, — сказала я тихо. — Мы знаем, кто это. Мы знаем, где искать.

Отец хотел возразить, но в этот миг в двери с глухим стуком вошёл Кирилл. В тёмном плаще, с тростью, в руке — клинок.

— Я слышал крик. — Он посмотрел на меня, потом на отца. — Она снова пришла, да?

Я кивнула. Кирилл сделал шаг ближе.

— Мы выдвигаемся немедленно. Где Василий?

Я не знала. Но сердце подсказывало — он уже рядом. Он знал. Слуга, вбежавший с улицы, сказал:

— Там… у ворот… кто-то стоит. Он сказал, он "ждёт тех, кто готов идти до конца".

Я выпрямилась.

— Это он.

Полнолуние сияло над домом, как приговор. Ночь началась. И назад пути уже не было.

Мы выбежали из дома почти без слов. Снег шёл густо и тихо, как если бы сам город не хотел мешать происходящему. Белая пелена легла на мостовую, скрывая следы, будто кто-то уже торопился стереть за собой дорогу. Воздух был неподвижен, безветренен, но всё равно до костей пробирала стужа — она была не снаружи, а внутри. От страха. От предчувствия.

Во дворе, у кованых ворот, нас ждал он.

Василий стоял прямо, как всегда, без плаща, в тёмном сюртуке с высоким воротом, будто не чувствовал холода. Его лицо было бледнее снега. Волосы касались плеч, глаза блестели нечеловеческим светом — и всё равно он выглядел не чудовищем, а командиром перед боем. Безмолвным. Опустошённым.

— Она увела ребёнка, — сказал он. — Я чувствую её запах. Ещё тёплый.

— Где? — спросила я. — Ты знаешь?

Он кивнул в сторону дальнего квартала, за канал, туда, где начиналась старая часть города. Где руины церквей и полуразрушенные склепы остались с тех времён, когда Питер ещё только строился, а болотная тьма шептала своё.

— Там. Где когда-то стояли колодцы и погребальные храмы. Она уводит девочку туда.

Кирилл, стоявший у запряженной кареты, напряжённо сжал рукоять трости. Его взгляд пронзал Василия с недоверием. Но сейчас было не время для упрёков.

— В путь, — сказал он. — Пока след тёплый.

Я схватила меховую накидку, завернулась и села рядом с Кириллом. Василий бежал впереди, почти не касаясь земли. Двигался так, как не двигался ни один человек. Кони мчались вслед.

Дорога лежала через канал, над которым клубился туман. Фонари гасли один за другим — словно сама ночь не хотела, чтобы мы нашли путь. Слева проплывали дома, чёрные, закрытые. Петербург спал, как мёртвый.

Через мост, по булыжникам, мы въехали в узкий переулок. Карета скрипела. Лошади нервничали — и я почувствовала, как страх вновь поднимается в горле.