В тихом городе черти водятся

Глава 58

Морг оказался не таким страшным, как я себе представляла. Четыре холодильника, встроенных в стену, два хромированных стола, начищенных до блеска. Рабочий стол, заваленный бумагами тут же, напомнил мне чердак в доме Касьяна. Тот же беспорядок, присущий гению.

Никон усадил меня в офисное кресло на колесиках, а сам сел на один из столов. Достал несколько бутербродов, завернутых в мятую фольгу из холодильника для покойников, и поставил греться электрический чайник. От еды и кофе я отказалась. Страшно хочется спать. Мне приходится прикладывать не мало усилий. Чтобы держать глаза открытыми.

Удивляюсь сама себе. В такой-то обстановке и спать?

– Вы мне тогда угрожали? Никакой претензии, только интерес.

Никон хихикает и дергается всем телом.

Не уверена, но мне кажется, что у него нервный тик.

– Кирена, Кирена… – Никон мотает головой, крутя на указательном пальце ножницы. – Зачем мне тебе угрожать? Я каждый день… ну, почти каждый день вижу трупы. – смешок. – Городишко у нас маленький, сама понимаешь, были бы трупы каждый день, загнулось бы всё на корню. Я предостеречь тебя хочу. Уж слишком взгляд у тебя безумный.

Спину обдаёт холодом. Расправляю плечи и крепче сжимаю блокнот. Кольца неприятно впиваются в кожу. Белые лампы под потолком мерцают.

– Что вы имеете ввиду?

– В пустом колодце негде водицы напиться. Но когда встаёт солнце, то на дне его можно увидеть золото. – Он долго и выразительно на меня смотрит, хихикает, а потом машет рукой. – Ты журналист до мозга костей, но лезть в пекло боишься, хотя постоянно оказываешься в эпицентре адского кострища. Я к тому, что тебе либо профессию менять надо, либо осторожничать научиться.

Запах хлорки впитывается в одежду и проникает под кожу, смешиваясь с тревогой.

– Вы хотели мне что-то рассказать. О лжи Касьяна. – слова с моих губ срываются непроизвольно, но в то же время мне приходится приложить немало усилий, чтобы открыть рот.

Будто один только этот вопрос – это предательство.

Но разве он не врал мне? Он делал это постоянно, но я молчала или принимала извинения, которые, по сути, ничего не меняли. Касьян продолжал лгать.

И всё же меня подташнивает от сдающих нервов.

Никон лениво потягивается и как-то странно улыбается одной стороной лица.

– Касьян такой хороший мальчик. Отличник. Спортсмен. А ведь я помню его совсем мальчишкой, который только и делал, что хулиганил. Ираида – мечтательно тянет Никон, будто достает воспоминания откуда-то из шкатулки, покрытой толстым слоем пыли. – такая добрая женщина. Представляешь, в хоре поёт!

– Пела. – неловко поправляю я. – Она умерла.

Никон меня не слушает, продолжая восхищаться:

– А глаза у неё какие! Ты бы видела! Серые, как мокрый асфальт. Как пролитые слёзы небес. Ираида с самого детства такая – голосистая, с взглядом, пробирающим до мурашек. Столько лет прошло, а она всё та же. С огнем в груди.

– Вы были близки? – мой вопрос оседает на столах и стенах оглушающей тишиной, что следует после.

– Нет. Нет! Она сияет вдалеке, словно звезда. Звезда, по которой я всегда нахожу дом.

– Вы проводили вскрытие? – второй вопрос – второй выстрел в тишине. Никон дергается. Я поправляю воротник легкой рубашки, подмечая, что руки дрожат. Холодно.

– Я и сына её с того света достал. Непонятно зачем, конечно, мальчишка вырос тем ещё гнилым яблоком. – Никон смеется и его голос карканьем отражается от стен. – Мы в ссоре. – Никон вновь хихикает и содрогается всем телом. – Он не благодарен мне за то, что я запихнул его душонку вместе с кишками обратно в тело, представляешь? – Никон хохочет. – Сила в имени. Корни нужно уважать. Но почему бы не поделиться крохами веры и почтения со мной? Я же кишки его заправлял обратно!

Голова кружится. Светильники на потолке танцуют и двоятся. Сжимаю собственные пальцы, и они кажутся мне холодными. А Никон продолжает смеяться и тараторить:

– Сказал, будто я подтасовал освидетельствование того поехавшего. Будто не мог он сам этого сделать, а кто-то его надоумил, представляешь? Касьян же лежал, захлебываясь собственной кровью, что он вообще мог там разглядеть? Как кость поперек горла мне встал. На следствии всё отрицал. А я ведь его спас!

Голова кружится сильнее. От запаха хлорки по языку растекается желчь. Я хватаюсь за стул онемевшими пальцами, пытаясь удержаться на месте. Но меня качает, как этот проклятый подвал.

– Я кишки его заправлял, представляешь? Раньше только покойников латал, а тут он лежит, наизнанку вывернутый, как кукла. А хочешь, чего покажу? – Никон подаётся вперед, спрыгивает со стула и бесшумно шагает ко мне. Кров бурлит в ушах, заглушая собственный голос:

– Что? Что вы хотите мне показать? Зачем вы это делаете?

Никон волоком тащит меня к холодильникам. От него, Никона, пахнет сырой землей и лесом. Рывком он дергает дверцу холодильника на себя. Металл блестит в холодном свете ламп. У меня так кружится голова, что живот болит от спазмов, подкатывающей тошноты. Тело на выдвинувшемся столике укрыто тканью, но это не мешает отвратительному запаху расползтись по кабинету, забиться в ноздри и окутать пустые столы.