V - Вампирский код чести

Глава 13. Союз света и тьмы

Возвращение в ангар было похоже на въезд в царство мертвых. Победа, выстраданная кровью и яростью, не принесла ликования — лишь горечь утрат и тяжесть ответственности. Колонна машин бесшумно въехала в подземное убежище, их фары выхватывали из мрака бледные, усталые лица вампиров, встречавших своих товарищей. Воздух был густым от запаха крови, пота, пороха и чего-то еще — запаха скорби, который, казалось, навсегда впитался в бетонные стены этого места.

Дамиана внесли на импровизированных носилках, сколоченных из обломков и кусков брезента. Он не терял сознание, но лежал неподвижно, уставившись в закопченный потолок ангара. Его глаза, обычно такие живые и пронзительные, были пусты, как выжженная пустыня. Эта пустота, это отсутствие в них чего бы то ни было, было страшнее любой ярости, которую Анна когда-либо видела. Он казался полностью опустошенным, выпотрошенным той демонической силой, что ненадолго вселилась в него.

Анна шла рядом, не отпуская его холодную, липкую от запекшейся крови руку. Ее собственное некогда элегантное платье теперь представляло собой лоскуты грязной ткани, залитые его темной, вампирской кровью и ее собственной, алой, человеческой. Она чувствовала на себе взгляды вампиров — и в этих взглядах уже не было ни сомнений, ни неприязни, ни даже простого любопытства. Был трепет. Благоговейный, почти религиозный ужас. Они видели, во что превратился их лидер, чтобы защитить ее. Они видели божество разрушения, вышедшее из-под контроля. И теперь они видели его падение, его полное истощение.

Его перенесли в его покои, в ту самую спартанскую, лишенную каких-либо излишев комнату, где когда-то он открыл ей часть своей боли, своей уязвимости. Анна, мягко, но настойчиво отстранив Кирилла и Лучано, взяла все в свои руки. Ее движения были точными, выверенными и быстрыми, а лицо застыло — сосредоточенной, профессиональной маской, за которой скрывалась целая буря эмоций: ужас, боль, сострадание и бесконечная, всепоглощающая любовь. Она срезала с него окровавленную, прилипшую к телу одежду, обнажив торс, покрытый ссадинами, синяками и страшной, зияющей раной от топора на плече. Кость была повреждена, мышцы разорваны, и даже для вампира с его ускоренной регенерацией такая рана была критической, угрожающей.

Она работала молча, при свете единственной лампы, ее пальцы, нежные и в то же время твердые, очищали рану от мельчайших осколков, от ткани и грязи, накладывали швы с хирургической точностью. Он не издавал ни звука, не стонал, лишь его веки иногда вздрагивали, а пустой, остекленевший взгляд оставался прикованным к одной точке на потолке. Казалось, он ушел глубоко внутрь себя, в те темные, неизведанные бездны, откуда ненадолго явился его яростный, всесокрушающий лик.

Когда она закончила и начала бинтовать его плечо бинтами, он наконец заговорил. Его голос был тихим, хриплым и абсолютно лишенным всякой интонации, словно доносящийся из глубокого колодца.

— Ты видела.
Это был не вопрос.Это была констатация неоспоримого, ужасающего факта.

Анна не стала притворяться или уклоняться. Правда была их единственной валютой сейчас.
—Да. Видела.
—И теперь ты боишься меня.

Она отложила бинт и села на край жесткой кровати, глядя на его резкий, бледный профиль.
—Нет. Я боюсь за тебя. То, что я видела... это был не ты. Вернее, не весь ты. Это была твоя боль. Твоя ярость. Твое отчаяние. И они... они почти поглотили тебя живьем. Я видела, как они пожирают тебя изнутри.

Он медленно, с видимым усилием повернул голову, и его пустой, мертвенный взгляд наконец сфокусировался на ней.
—Это я, Анна. Настоящий, неприукрашенный я. Тот, кого я скрывал все эти долгие века под маской холодного контроля, разума и безраздельной власти. Монстр. Убийца. Тварь. — Он сделал паузу, и его губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла. — Я наслаждался его страданиями. Я чувствовал, как ломаются его кости под моими пальцами, и это приносило мне... животное, первобытное удовлетворение. Я пил его боль, как пьют вино. И это было... сладко.

— Ты остановил его, — возразила она мягко, но с несгибаемой настойчивостью, вкладывая в свои слова всю свою веру. — Ты положил конец войне, которая длилась веками, отравляя жизни всех, кого она касалась. Ты защитил тех, кто тебе доверяет. Кто пошел за тобой на смерть. Иногда, Дамиан, монстр — это единственный, кто может остановить другое, большее чудовище. И в этом нет ни славы, ни чести. Есть только суровая, жестокая необходимость.

— А кто остановит меня? — его голос дрогнул, впервые за весь этот разговор в нем прозвучала настоящая, неподдельная эмоция — страх. — Ты? Твоя нежность? Твоя человеческая мораль? Они сгорят в первом же порыве моей ярости, как бумага в пламени. Я почувствовал это там, на заводе. Эта сила... эта тьма... она так сладка. Она пьянит. Она обещает абсолютную власть, свободу от всех условностей, от всей этой боли. И я боюсь... я боюсь, что в следующий раз я не захочу останавливаться. Что мне понравится быть монстром.

Анна наклонилась и прижала свой теплый лоб к его неповрежденному, холодному плечу. Контраст температур был шокирующим, но и успокаивающим. Ее тепло сталкивалось с его холодом, вступая в немую битву.
—Тогда я буду там, — прошептала она. — Чтобы напомнить тебе, кто ты на самом деле. Не лидер клана. Не мститель. Не древний вампир. А мужчина, который любит меня. Которому больно. Который боится. Которому нужна помощь. Я буду твоим якорем, Дамиан. Твоим светом в той тьме. И я не позволю ей поглотить тебя.

Он закрыл глаза, и по его исчерченной мелкими шрамами щеке медленно скатилась единственная, густая, кровавая слеза.
—Я не заслужил тебя. После всего, что я сделал... после всей крови на моих руках...
—Любовь не дается по заслугам, Дамиан, — прошептала она, ее голос был полон нежности и непоколебимой уверенности. — Она дается как дар. Как чудо. И я дарю ее тебе. Со всеми твоими шрамами. Со всей твоей тьмой. Со всем твоим прошлым. Я не хочу исправлять тебя, переделывать. Я хочу любить тебя. Полностью. Таким, какой ты есть. Со светом и с тьмой.