В юрисдикции тирана или Галя делает массаж

Глава 2

Глава 2

Находилась я, судя по высоте, где-то на уровне второго-третьего этажа. Вид из моего окна был просто восхитительный!

Огромный, уходящий вдаль, ухоженный парк. Опрятные дорожки, посыпанные жёлтым песком, петляли между безупречно подстриженных кустов. Деревья, аккуратные, словно головы первоклассников на школьной линейке, росли через равные промежутки, наверное садовник, прежде чем высадить саженцы, чётко выверял расстояние между ними. Изящные статуи – белоснежные, как сахар – томно изгибались под сенью деревьев.

Вдалеке звонко бил фонтан, раскидывая в стороны прозрачные струи воды. Солнечные лучи танцевали в водяных капельках, преломлялись и рождали маленькие радуги.

— На удачу, — прошептала я, разглядывая очередную новорожденную радужную малютку.

Тело откликнулось светлой радостью. В памяти всплыли мутные образы маленькой собачки, которая резвилась в окружении порхающих бабочек. Улыбающаяся девушка, в которой я признала ту заботливую деву, которая кормила меня бульоном. И имя всплыло – Грета.

Вдруг снизу раздался крик какого-то неведомого зверя. Пронзительный, бьющий по ушам вопль вклинился в лёгкую красоту парка и песни птиц.

—Кра – ка-крааа!!!

От неожиданности я отпрянула от окна, резко опустилась на корточки и прижалась к стене, настолько резкий и противный был звук. Жуткий, словно крик восставшего мертвеца.

С надеждой подождала воспоминаний, но ничего не приходило. Или этой гадости раньше не было, или Мария Кариэтта не помнила орущую страсть.

Кое-как успокоившись, я отважилась выглянуть вниз. Трясущимися руками уцепилась за подоконник, перегнулась и…

— Да ладно! – только и смогла сказать я.

Во истину – у страха глаза велики!

По зелёной траве прохаживался величественный павлин. Он важно вышагивал, волоча за собой длинный сложенный веером хвост, и гордо поглядывал по сторонам. Потом вытянул вперёд шею и издал тот самый звук, холодящий душу.

—Кра – ка-крааа!

Павлин, прооравшись, распахнул свой царский хвост и направился к фонтану, оставив меня в лёгком очумении.

Вот ведь странная вещь, чем ярче птица, тем гаже содержимое. Малюсенький серый соловей или чёрный певчий дрозд выдают такие песни, что сердце сжимается и душа взлетает к небесам. А яркий павлин или золотистый фазан – кричат, как крокодилы с голодухи.

Как иронична природа, однако.

Проводив взглядом важную птицу, я решила бросить последний взгляд на парк. Попытаться оценить то место, где я оказалась. Пялилась, пока не устали глаза, но так и не поняла в какой временной отрезок я попала. Радовало то, что всё было чистое и ухоженное.

— Главное чтоб не чума с холерой, инквизиция и прочие маленькие радости Средневековья, — загадала я.

Постояв ещё немного, я наконец решилась на то, чего страшилась, честно говоря. Посмотреть на новую себя. Оценить товар лицом, так сказать.

Зеркало, точнее туалетный столик, стоял по правую сторону кровати. Я, отвернувшись, чтобы не видеть себя раньше времени, осторожно уселась в лёгкое кресло без боковых спинок. А затем стала рассматривать содержимое многочисленных ящичков.

Надо сказать, драгоценностей у меня – то есть у Марии Кариэтты – было не особо много. Зато всяких ниточек, иголочек, пяльцев и прочей ерунды для рукоделия – понапихано полный туалетный столик. Интересно девки пляшут. Молодая девица, вместо того, чтобы красоваться и наряжаться, целыми днями вышивала? Хм-мм…какие-то смутные воспоминания попытались прорезаться, но безуспешно.

Я подождала немного и продолжила осмотр стола.

На самом столике я нашла несколько щёток для волос, пудреницу, запертую шкатулку и несколько лент для волос.

Вот и всё богатство.

Посидела немного, собираясь с силами, а затем осторожно подняла голову.

Из зеркала на меня смотрела молодая, но измученная девушка. И я подозреваю, что не только болезнь была тому виной.

Синяки под печальными карими глазами, опушёнными густыми ресницами. Бледные ввалившиеся щёки. Курносый носик. Густые соболиные брови. Каштановые волосы, в которых угадывался красивый медовый оттенок, и которые сейчас свисали безжизненными сосульками – настолько они пропитались больным потом и свалялись.

И так странно было смотреть на собственное отражение!

Я и в то же время не я.

На всякий случай, я подняла руки, пощупала пальцами лицо. А потом размахнулась и ка-ак зарядила себе пощёчину!

— Ой! Больно!

На щеке алел яркий след. А я наконец-то осознала – нет, это всё не сон.

Где-то, очень глубоко внутри себя, я надеялась, что всё происходящее просто затянувшийся сон. Вот-вот я открою глаза и всё исчезнет, вокруг моя типовая двушка, под окнами носятся машины, а за стеной привычно бренчит пианино, которое мучает соседский мальчишка.

В глазах защипало. Слёзы хлынули сами собой. Так мне стало жалко и себя, и эту несчастную девочку, в чьём теле я сейчас так упоённо рыдала. Вот ведь, мирская несправедливость…

— Княгинюшка, очнулась! – вклинился в моё страдание знакомый голос, полный любви и тепла.

Я повернула голову на звук. В дверях стояла сияющая Грета и с обожанием смотрела на меня. В руках у неё был большой таз, литров на семь. Через плечо перекинуто полотенце.

Я попыталась поздороваться, но слёзы хлынули с новой силой и вместо приветствия вышло сдавленное хрюканье.

Помрачневшая Грета спешно поставила таз на пол, закрыла дверь и заперла замок, а затем подбежала ко мне. Опустилась на корточки, схватила мою бледную ладонь и принялась причитать.

— Княгинюшка, вы чего плачете? Всё хорошо, вы очнулись, болезня проклятущая сгинула,– она заглянула мне в лицо, увидела след от пощёчины, помрачнела и глухим, полным ненависти, голосом сказала, — неужто князь приходил проведать? Как у него рука поднялась на болезную жену? Ох, неужто дождаться не мог, пока ты окрепнешь…

— Не-ет, — захлёбываясь слезами, которые я никак не могла остановить, ответила я, — я сама. Грета, сама-а я…