Вакуум полон историй

ПОНЕДЕЛЬНИК

Понедельник – он и в космосе понедельник. Тоскливый рабочий день после выходных. И неважно, что у нас здесь все дни одинаковые – понедельник всё равно нагоняет тоску. У нас тут, строго говоря, и «дней» никаких нет. Система планет, которую исследует Могилевский, находится на таких задворках, что местное солнце светит скорее как наша земная луна. В общем, снаружи всегда ночь. Вечная космическая ночь, которую, чтобы не рехнуться, легче считать какой-то временной, ну хотя бы полярной, и делить на привычные семь дней. Из которых именно понедельник обладает этим отвратным свойством – обнулять всё хорошее и тонким слоем размазывать по тебе ощущение безысходности.

Брагин, похоже, чувствует то же самое – на завтрак в пищеблок пришёл мрачнее тучи. Ну в его случае формула простая – понедельник, помноженный на биполярочку, равняется депрессии. Отвлекаться от внутренних метаний Брагину помогает разве что Могилевский со своими опытами – спалит в очередной раз чего-нибудь, а Брагин ремонтирует. Работа, по большей части, обезьянья, рутинная. Но такова уж доля техника.

Со мной вот другая история. Я прокладываю маршрут, я отвечаю за спокойствие экипажа. Потому что оптимальный маршрут – это оптимальный расход метана, а ошибки в расчётах – лишние тревожные мыслишки о том, хватит ли вообще топлива и провизии до возвращения домой. И одна из моих основных задач – работать так, чтобы тревожных мыслишек не возникало.

Задумчиво поедаю розовую кашу (номер пять, обогащённую витаминами группы B), из динамиков пищеблока играет монотонный, обволакивающий эмбиент. Строго говоря, это даже не музыка, а набор музыкальных звуков, способствующий пищеварению. В гул эмбиента неожиданно вклинивается троекратный сигнал моих умных часов – уведомление категории «важное».

«Зонд возвратился, повреждений нет».

Ах да, зонд. С пробой грунта. Признаться, я даже позабыл, что он вернётся этим утром. Зато теперь ясно, почему Могилевский не пришёл завтракать. Наверняка топчется сейчас возле шлюза, дожидаясь, пока выровняется давление, и он сможет забрать вожделенный образец в лабораторию.

– Славик, зонд прилетел, – окликаю я Брагина.

– Да пофиг.

Он размазывает по тарелке фиолетовую кашу (номер десять, с антидепрессантами) и устало кривит круглое лицо – ни дать ни взять капризный карапуз.

– Да ты не понял, Слава. Последний зонд. Теперь домой. Щас вот доем и пойду ковырну.

– Ковырнёшь щас, – Брагин издаёт печальный вздох, – а когда он там ещё вырастет?

– В смысле когда? Славик, ты же техник, а таблицу соответствий, получается, не знаешь?

– Я не штурман.

– Ага. А если б я спросил таблицу умножения, ты бы сказал, что не математик?

Брагин хмурится и, уткнувшись глазами в тарелку, начинает поглощать фиолетовую кашу с удвоенной скоростью. Его чувства в этот момент – явно смешанные. С одной стороны, и узнать, когда вырастет портал, хочется, а с другой – гордость мешает, обиделся.

– Ладно, смотри, – сжаливаюсь я. – Исходные условия – трое органиков, один органосинтетик. Значит, по классификации Семчишина у нас получается портал уровня три дробь пять, по Фредриксону – дэ плюс плюс. Время роста в первом случае шесть дней, во втором – семь.

В подтверждение своих слов скидываю ему на умные часы полную таблицу соответствий со всеми поправками и комментариями Международного комитета биоастрофизики. Брагин едва бросает взгляд на экран и тут же снова уставляется на меня. Надежда в его глазах стремительно нарастает.

– А там? Близко выйдем?

– Ну конечно близко. Скинем на лунной станции этот дурацкий грунт и всё – домой.

– Получается, на всё про всё дней девять максимум? – Брагин резко отодвигает тарелку, будто отмахивается от антидепрессантной каши, бросается ко мне, трясёт за плечи. – Гришка, ты понимаешь, что ты гений?! Девять дней и будем дома! Даже не верится!

– Да брось, Брагин, кончай. Ну чего ты? Какой я к чёрту гений? Я всего лишь штурман, а не астрофизик.

От Брагина разит потом, я отнекиваюсь и пытаюсь высвободиться, но тщетно. Спорить с этим человеком сейчас бессмысленно, у него всплеск. Отпускает мои плечи и, несмотря на внушительные габариты, устремляется прочь почти что вприпрыжку. Наверняка станет бриться, причёсываться, а потом, облепившись миостимуляторами, отжиматься и приседать. Затем всплеск сойдёт на нет, и Брагин, содрав с себя липучки, уставится в пустоту с чётким пониманием того, что «всё тлен, и миг, и суета».

В дверях пищеблока он натыкается на ТЕТРУ, смачно чмокает её в щёку, словно давнюю подругу, и уносится в сторону кают, выкрикнув на ходу:

– ТЕТРА, танцуй! Дэнсин куин!

Секунду эта пигалица стоит по стойке «смирно» и хлопает своими водянистыми зелёными глазами Брагину вслед, а затем громко объявляет:

– Абба. Дэнсин куин.

«Пищеварительный» эмбиент обрывается на полузвуке, и стремительным фортепианным глиссандо стартует знаменитая песня группы «ABBA». А ТЕТРА начинает танцевать. Хотя «начинает» – в данном случае неподходящее слово. Скорее «продолжает», потому что сходу пускается в такой отвязный пляс, будто когда-то раньше ТЕТРУ поставили на паузу прямо в разгар дискотеки, а теперь снова нажали «play». Виляет бёдрами, извивается, изгибается, распущенные светлые волосы до лопаток – идеально чистые, идеально расчёсанные – колышутся туда-сюда. Шаг влево, волна телом вбок, волосы влево, хлопок в ладони, шаг вправо, волна телом вбок, волосы вправо, хлопок в ладони.