Вакуум полон историй

ВТОРНИК

Вторник. Второй день. День, когда «и создал Бог твердь, и назвал Бог твердь небом».

С отвращением поедаю осточертевшую розовую кашу и размышляю над таким антинаучным понятием, как «небесная твердь». Возможно, эти слова – лучшее доказательство того, что любые книги – даже священные – пишутся людьми. Со всеми вытекающими.

Интересно, есть ли среди космонавтов – верующие. Ведь то, что на самом деле создал Бог, прямо вокруг нас. За стенкой, всего лишь в нескольких метрах искусственной атмосферы. И не на второй день оно возникло, а в самую первую милли-, микро-, наносекунду. А может, и раньше.

– Йося, ты – верующий? – окликаю Могилевского.

– Да, – кивает многозначительно. – Я верую в науку.

Его пёстрая каша напоминает абстракционизм – смесь двух номеров, уж не помню каких, но наверняка со всеми витаминами и микроэлементами, необходимыми для научного прорыва.

– Йося, как успехи?

В ответ Могилевский неопределённо хмыкает, а потом встаёт и уходит прямо с ложкой в руке. Похоже, до прорыва ещё далековато.

Доедаю, тоже выхожу из пищеблока – правда без ложки – и здесь, в коридоре, наблюдаю странную картину.

Брагин стоит у своей каюты и щупает стену. Лицо сосредоточенное, волосы влажные – вероятно, только из душа пришёл. И усердно так, тщательно ощупывает. То ли тайник ищет, то ли слабое место, в которое бы стукнуть да и разнести корабль на куски к чёртовой матери.

– Славик, чего там?

Он бессмысленно таращится на меня несколько секунд, будто только проснулся и не понимает, где находится. Потом взгляд проясняется.

– Гриша. – Брагин тяжело сглатывает. – Что-то не так.

– С чем не так, Слава? Со стенкой?

– Да причём тут?! – он с досадой ударяет по стене кулаком, но тут же берёт себя в руки. Складывает ладони в молитвенный жест и доверительно понижает голос. – Я ещё вчера почувствовал.

– Что почувствовал?

– Что что-то не так.

– Не понимаю, Слава. С чем не так?

– Да со всем, Гриша! С этим кораблём, с нашим полётом! Со всем чёртовым космосом!

– С космосом?

– Да, с космосом. Он… он… странный какой-то, будто ненастоящий, нарисованный. Пальцем ткни – дырку проткнёшь. А ещё… – Брагин резко сникает, прячет взгляд, потом решительно вскидывает голову. – Со мной не так. Со мной тоже что-то не так. Понимаешь, Гриша? Мне снятся чужие сны.

– Как это чужие?

– А вот так – чужие. Не мои. Ну то есть про меня, но… не мои. Я там какой-то другой, чужой. И всё чужое, всё иначе. Будто наизнанку вывернуто, понимаешь?

– Не понимаю, – признаюсь я.

– Я и сам… не понимаю.

Брагин утыкается носом мне в плечо и всхлипывает.

– Славик, ну что ты? Тише, тише, – глажу его по голове, словно ребёнка-переростка успокаиваю. – Всё образуется, слышишь? Вот вернёмся домой, и всё наладится.

– А сколько там?

– До портала? Дней пять с хвостиком, щас точно скажу. – Не прекращая поглаживать сальные волосы, я изловчаюсь щёлкнуть по умным часам. – Сто двадцать семь часов семнадцать минут и одиннадцать секунд. Десять, девять, восемь.

– Долго.

– И ничего не долго, Славик. По космическим меркам так и вообще мгновенье. Просто нужно чуть-чуть потерпеть. А хочешь, я тебе открою сопутствующий доступ? К штурманским данным.

– Да, хочу штурманский доступ, – плаксиво бубнит Брагин мне в плечо.

– Не вопрос. Погоди секунду. – Открываю на часах штурманскую вкладку, нахожу файл полномочий. – Ну всё – добавил. Теперь можешь сам мониторить, когда угодно. Да, и вот ещё что. Я вчера нашёл твою игрушку – валялась возле столовой. Хотел сразу отдать, но со всей этой кутерьмой позабыл. Держи.

Протягиваю зелёную крысу, Брагин отклеивается от плеча и смотрит с нарастающим удивлением. Взгляд его несколько секунд перебегает с меня на игрушку, с игрушки – на меня, а затем губы расплываются в странной усмешке.

– И это я тут псих? Это Брагина надо лечить? Да-а-а, интересное кино. Ладно, Гриш, ты прости, я к себе пойду. Дела, дела, дела.

Поворачивается и уходит, а я всё стою, как идиот, протягивая игрушку. Будто надеюсь, что Брагин передумает и вернётся. Но он не возвращается – нажимает кнопку, отпирая дверь своей каюты, и исчезает внутри, напевая с жутким акцентом:

– Ю ар зе дэнсин куин, янг энд свит, онли сэвентин.

Ну дела! Выходит, это игрушка Могилевского? Никогда бы не подумал, но методом исключения… Интересно, а метод исключения является научным? Наверняка да.

Несколько секунд растерянно пялюсь на крысу, затем прячу в карман и решительно направляюсь в научблок. На ходу вызываю Могилевского по умным часам:

– Йося, ты в чистой?

– Да-да. Зайди, ты нужен, – живо отзывается он и тут же отключается.

Добравшись до рекреации, останавливаюсь перед дверью в стерилизатор, на уровне глаз – круглое стеклянное оконце. Заглядываю в него, окидываю глазами обстановку. Пара белоснежных комбинезонов на вешалке, пара щитков на крючках, рядом – пластиковая скамейка, над ней – табличка «НЕ ДЫШАТЬ!», ну и собственно круг санобработки, обвешенный с четырёх сторон газовыми соплами и вентиляционными отводами. Могилевского внутри нет, значит, он всё ещё сидит в чистой. Снова вызываю по часам: