Вакуум полон историй

ПЯТНИЦА

– Ровно полночь, – повторяет он. – А в Екатеринбурге вообще два ночи.

– А причём тут Екатеринбург?

– Так я из Екатеринбурга. Забыл? Или я не говорил?

– Наверно я забыл. Или ты не говорил, – философски развожу руками. – А у тебя чего, часы по Екатеринбургу? Не по Москве?

– Ну так, всего понемногу.

– В смысле?

– Ну ложусь по Екатеринбургу. Встаю по Москве.

– Славик, да ты охренительно устроился, как я погляжу, – усмехаясь, набираю Могилевскому. – Йося, ты в курсе, что Вячеслав Иваныч у нас просыпается по Москве, а засыпает по Екатеринбургу? Нехило так – плюс два часа на сон из воздуха. Как думаешь?

– Не знаю, – холодно отвечает он. – У меня калининградское время.

– С чего вдруг?

– Я из Калининграда. Да и вообще привык, удобно – всё делаешь пораньше. – Могилевский замолкает, потом добавляет уже с некоторой теплотой в голосе: – А в Екатеринбурге я трижды был. На конференциях. Хороший город.

Я выразительно смотрю на Брагина, он – на меня, и по взгляду видно, что колеблется, что броня вот-вот даст трещину.

– К чёрту всё, – бурчит наконец и раздражённо отмахивается. – Делайте чё хотите, а я спать, – после чего встаёт и уходит из рекреации.

Провожаю его взглядом, а затем сообщаю по часам:

– Йось, он ушёл.

– Совсем?

– Ага, спать пошёл. Я уже даже не знаю, всплеск это сейчас или спад, но… Ушёл, в общем.

Могилевский отсоединяется, и примерно через минуту его физиономия возникает за стеклом двери. Подозрительно осматривает окрестности рекреации, останавливает взгляд на мне. Снова появляется входящий на часах.

– Гриш, учти. Я отправил ТЕТРУ проследить. Убедиться, что Вячеслав Иваныч правда ушёл спать. А мать-земля, как я сказал, распределена по четырём емкостям, и все они теперь надёжно спрятаны. Так что давай без глупостей. Я умнее вас! И ты это знаешь.

– Йосик, заткнись пожалуйста, пока ещё больше фигни не наговорил. Всё, чего я хочу, это, чтобы ты весь такой из себя умный, не помер с голоду. А сходил в столовую и как следует поел. И знаешь что? Я, пожалуй, составлю тебе компанию, потому что сам до сих пор не ужинал. А с похмелья в желудке сосёт адски. И, кстати, как ты сегодня такой бодрячок? Вчера же со всеми пил.

– Ну видишь ли, я – учёный, – в голосе Могилевского сквозят самодовольные нотки. – У меня свои методы, которые…

– Масло заранее сожрал, – догадываюсь я.

– Ну да, – смущённо признаёт он. – А с утра – сорбенты.

– Вот же жучара.

Качаю головой со смесью осуждения и одобрения, и Могилевский за стеклом медленно расплывается в довольной улыбке. А потом подмигивает и заговорщически произносит:

– Ладно, пошли жрать. – Он опускает глаза и, видимо, нажимает кнопку, пытаясь открыть дверь, а потом спохватывается: – А, ну да! Сансмесь.

Всё верно – автоматика настроена так, что из стерилизатора не выйти без санобработки. Могилевский разъединяется и уходит от двери, а у меня в голове вдруг словно что-то щёлкает. Брагин… Он ведь тоже подмигнул, когда…

«Не боись, я его перехитрю», – вот что он сказал, а затем подмигнул.

– Йося, – зову я, чувствуя нарастающую тревогу и даже позабыв, что через дверь он меня не слышит. – Йося!

Подбегаю к стерилизатору, заглядываю внутрь. «Поздно», – говорит кто-то в голове.

Горит табличка «НЕ ДЫШАТЬ!», Могилевский – в круге санобработки, окутан туманом, так что едва виден. А туман какой-то не такой, необычный, неправильный – странного зеленоватого оттенка. Похож на облако, случайно залетевшее в стерилизатор откуда-нибудь с Венеры.

И Могилевскому это облако явно не по душе – размытый силуэт беспорядочно мечется внутри, размахивает руками. Кисти, облачённые в перчатки, прорываются сквозь зеленоватую завесу то тут, то там, и я успеваю заметить, как с ними – перчатками – тоже творится что-то странное. Однотонные, белоснежные, они стремительно пестреют, покрываются какими-то растущими в размерах пятнами. И до меня вдруг доходит, что перчатки разъедает.

– Йося! Йося!

Кричу и яростно тычу пальцем в сканер отпечатка – без толку, доступа нет. Тем временем окутанный туманом силуэт укорачивается на четверть – Могилевский упал на колени и безвольно шатается взад-вперёд, отчего его лицо то проступает из зелёной пелены, то снова исчезает в ней. Щитка на лице нет, рот распахнут, кожа плавится и сползает слоями, будто слоёный пирог разваливается. А глаза… Глаза смотрят куда-то сквозь. Сквозь дверь, сквозь меня, сквозь корабль, сквозь жизнь. Кажется, всё, что они сейчас видят, это мёртвую космическую пустоту. И чернеют, наливаясь ею.

Я молочу кулаками по двери, как сумасшедший, а Могилевский падает лицом вниз и ударяется лбом об пол. Тело прошивают судороги – одна за другой, будто некто незримый толчками выкачивает жизнь. Или же закачивает смерть. Но вопреки этой «закачке» правая рука Могилевского вдруг оживает. Обрывки перчатки перемешаны с обрывками кожи, рука – слабая, дрожащая, практически безвольная, но тем не менее настырно движется по лохмотьям комбинезона в сторону поясницы. А затем спускается ниже, забирается в штаны.