Валентинка для палача

1

Умирать — это, прежде всего, очень жарко.

​Первое, что я почувствовала, придя в себя — это не свет в конце тоннеля и не ангельское пение. Это был пот, градом катящийся по спине, и ощущение, что меня засунули в духовку, забыв выставить таймер.

​Я открыла глаза и тут же зажмурилась от неистового, ядовито-желтого солнца, которое било в окно. Подождите. Февраль. Питер. В это время года солнце — это миф, легенда, которую передают из уст в уста за чашкой крепкого кофе.

​Я попыталась сесть, и голова тут же отозвалась тяжелым «бум». Память, до этого напоминавшая битый файл, начала медленно подгружаться.

​— Валя... — прохрипела я. — Меня зовут Валя. Валентина.

​Это было верно для обеих моих жизней. В той, прошлой, я — Валентина, тридцать лет, шеф-кондитер с дергающимся глазом и лучшей в городе клубникой в шоколаде. В этой, нынешней... я тоже Валентина. Тина. Виконтесса в глубочайшей опале.

​Воспоминания «местной» Валентины всплывали как масляные пятна на воде. Сирота, которую выдали замуж за старого, но богатого графа. Граф благополучно скончался, не оставив после себя ничего, кроме этого полуразвалившегося дома в Австралисе — жаркой, пропахшей эвкалиптом и морем стране на краю света. А, ну и еще была «любящая» родня, которая приложила все усилия, чтобы молодую вдову выставили из столицы с одним чемоданом и титулом, который здесь стоил меньше, чем пустая консервная банка.

​Я окончательно села и осмотрелась. Лавка. Ну, если это можно так назвать.

​Стены были выкрашены в цвет уныния, по углам затаились пауки размером с хороший капкейк, а на полках царил хаос. Тут явно торговали специями, но судя по слою пыли, последний покупатель заходил сюда еще до изобретения колеса.

​— Так, — я поднялась, путаясь в подоле длинного, совершенно непрактичного платья. — Без паники. В любой непонятной ситуации — делай инвентаризацию.

​Я прошла за прилавок, чихая от поднявшейся пыли. На полках нашлись банки с чем-то серым, мешки с сушеными травами и... я замерла.

​В углу, приваленный старой рогожей, стоял пузатый джутовый мешок. Я дернула за край, и на пол посыпались темные, сморщенные бобы. Я поднесла один к носу, растерла пальцами.

​— Быть не может, — выдохнула я.

​Это было какао. Дикое, необработанное, с таким мощным ароматом, что у меня на секунду подкосились колени. Для местных это, скорее всего, была просто горькая дрянь, которую заваривали как лекарство от давления, но для меня... Для меня это была жидкая валюта.

​Я оглядела этот заброшенный склеп новыми глазами.

В феврале здесь лето. Значит, где-то неподалеку должна быть ягода. Клубника, малина, хоть что-то сочное.

У меня есть какао. У меня есть сахар (я нашла пару мешков в кладовке, правда, он был грубый и желтый, но это поправимо). И у меня есть руки, которые помнят, как темперировать шоколад на глаз.

​— Значит, виконтесса в изгнании, да? — я усмехнулась, вытирая сажу со щеки. — Ну, держись, Австралис. Скоро четырнадцатое февраля, а у вас тут даже нормальной валентинки не сыщешь.

​Я нашла в углу ржавый котелок и старую скалку. Осмотрела свои новые руки — тонкие, белые, явно не знавшие тяжелого труда.

— Ничего, девочки, — обратилась я к своим пальцам. — Сейчас мы будем делать магию. И если этот мир захочет меня сжечь за колдовство, то пусть сначала попробует мой трюфель. Посмотрим тогда, у кого рука поднимется факел зажечь.

​Весь день я провела в режиме «электровеника». Выгребала мусор, оттирала прилавок и пыталась понять, как работает местный очаг. К вечеру, когда жара немного спала, а небо окрасилось в безумный фиолетовый цвет, я сидела на крыльце своей лавки, чувствуя каждую мышцу.

​В кармане платья я нашла странную вещицу — медный жетон с гравировкой. Почтовый артефакт. Старый, поцарапанный, он молчал. Никаких заказов, никаких писем. Только тишина заброшенной улицы.

​— Ничего, — прошептала я, глядя на огромные чужие звезды. — Завтра мы найдем клубнику. А потом... потом мы найдем покупателей.

​Я еще не знала, что завтра в эту дверь постучит тот, кого здесь называют Палачом. И что мой первый шоколад в этом мире будет со вкусом его подозрений и моей наглости.

После марафона с веником и тряпкой я поняла две вещи. Первая: у этого тела выносливость как у фарфоровой куклы. Вторая: если я сейчас же не поем, то умру второй раз за сутки, что уже станет дурной привычкой.

​Я поднялась на второй этаж. Лестница скрипела так, будто умоляла её пристрелить, чтобы не мучилась. Там, под самым скатом крыши, нашлась каморка, которую «местная» Валентина, видимо, пыталась сделать жилой. Кровать с панцирной сеткой, колченогий стол и сундук. Большой, окованный железом и чертовски тяжелый.

​— Ну, миленький, не подведи, — пропыхтела я, откидывая крышку.

​Сверху лежали тряпки. Ладно, назовем это платьями, хотя фасоны явно придумывал человек, искренне ненавидевший женщин. Рюши, кости корсета и плотная шерсть. В сорокаградусную жару! Это не одежда, это орудие пытки.

​Я начала выкидывать вещи на пол, пока не добралась до самого дна. И вот тут меня ждал первый приятный сюрприз.

​Увесистый кожаный мешочек. Внутри глухо звякнуло. Я высыпала содержимое на ладонь: пара десятков увесистых золотых монет с изображением какого-то бородатого мужика в лавровом венке и горсть серебряных «чешуек».

​— Не густо для виконтессы, но для стартапа в захолустье — целое состояние, — я прикусила монетку. Металл податливо поддался. Настоящее золото.

​Следом из недр сундука на свет божий явилась коробочка. В ней обнаружились пара сережек с мутными камнями и два платья, которые явно берегли на выход. Одно из них — темно-зеленое, с мелкими золотыми пуговицами, которые на поверку оказались тяжеленькими и явно литыми. Камни в отделке подозрительно ярко блеснули на солнце.

​— Ого... Это уже не просто капитал, это мой стабилизационный фонд, — я довольно хмыкнула. — Значит так, план на завтра: рынок, разведка цен и еда. Нормальная. Человеческая. Еда.