Валерия том 1

Глава 9

I

Радуница поёт «Вечную память». Набирая силу, солнце разжигает полдень. Фонтанами проливаются лучи на головы бушующих зеленью деревьев и липнут к глянцевым молодым листикам. Мокрым языком ветер лижет покрывающий их сладкий лак, заглатывая рассыпанные Ярилой блёстки.

Лера спит на старом диване под маминым пледом. В открытое окно деревянной усадьбы влетел майский ветер и разбросал по комнате осколки лучей Ярилы, но хозяйка не проснулась и гостя не встретила. Утренний сон сильнее ночного. А ночами она не спит. Давно. Ворочается. Думает. Пока не исхлещет себя воспоминаниями. И так до рассвета.

Улетай ветер — ей снятся мама, Валерочка, джип. Опять чёрный монстр пялится на неё мёртвыми глазами. Она хочет уйти, но Валерочка схватил её за руку и тянет в салон. Запихивает, уговаривает, защёлкивает ремень. Лера кричит и умоляет, но он только улыбается и... что есть силы захлопывает дверь.

Лера вскакивает с дивана. Сердце выпрыгивает из груди. Хлопок двери повторяется уже наяву.

— Мама! Ма-ам, — слышит она родной голос за окном и бросается к двери.

— Они! Они, — шепчет Лера и вот уже расцеловывает гостей, которые обнимают её.

Радость шагнула через порог профессорского дома: младший Дятловский, высокий беловолосый юноша, и приёмная дочь Дятловских, шикарная женщина в брючном костюме из тонкого льна. Её тёмные, уложенные в крупные локоны волосы прихвачены вдоль линии лба бирюзовой лентой, а на груди лежат бусы в тон ленте. Следом в дом впорхнули две девчушки: старшая, первокурсница, как и профессорский внук, и младшая, выпускница лицея. Это дочери шикарной женщины: русоволосые и миловидные, точь-в-точь как их отец в юные годы. Одеты сёстры одинаково подростково: узкие джинсы, рубахи в клетку и кеды с модной надписью «Конверс».

— Милые вы мои, родные! — залепетала Лера. — Всех перецеловала? Да? Тогда тебя, сыночек, ещё раз, мой сырочек, мой сахарочек!

Под нежное настроение Лера могла зацеловать любимого человека до состояния тряпичной куклы.

— Хватит парня нежить, мамаша, — с улыбкой произносит шикарная женщина. — Нам в зятья маменькины сынки не требуются, — шутливо замечает она и тянет всех в гостиную. — Проходите, гости дорогие, располагайтесь. Не желаете ли перекусить? — Спрашивая это, она заворачивает на кухню. — О-о-о! — крикнула она, захрустев пакетиками из дьюти-фри. — Здесь кто-то побывал раньше нас и оставил еду вот в этих двух невзрачных кошёлках. И этот кто-то, я полагаю, благополучно воскрес после четырёх дней отсутствия?

Гости, как по команде, уставились на хозяйку усадьбы, но Лера не ответила, засуетилась и спряталась за дверцей холодильника:

— Алла, девочки, завтракать? Я сейчас, мигом… Тётя Ира гостинцев принесла…

Алла беглым взглядом осматривает гостиную. Других свидетельств чудесного воскрешения известной личности она не находит, но утешается тем, что и хрустящих пакетов достаточно, чтобы вывести подругу на чистую воду.

— Лер, ну что ты, шуток не понимаешь? Неужели я детей голодных привезу, — ухмыляется она, упирая руки в бока. — Ты нас лучше обедом покорми, после похода на кладбище. Сама вот поешь, я тебе пирогов и прочей вредной еды навезла. Алька, тащи наши кошёлки из машины, пожалуйста.

Младший Дятловский гасит планшет и выбегает во двор, за ним уносятся девочки. Они хлопают дверцами и хохочут, кажется, что про кошёлки с пирогами они напрочь забыли.

— Какой у тебя замечательный сын, так и мечтаю его оттяпать… Ну, всё, всё! Живо переодеваемся, и ты, мамуля, облачайся и жуй, и всё быстро, — командует Алла и кричит в открытое окно: — Все в путь!

Приёмная дочь излучает прекрасное настроение. Тепло воспоминаний молодых лет, проведённых на профессорской даче, греет ей сердце.

— Жуй... мамочка, — передразнила подругу Лера. — Я может, и есть не хочу от обиды. Не приехали вчера, весь день и ночь прождала, — искренне сетует хозяйка. — Вот так, опоздали на денёк, а могли успеть только уже на мои похороны.

— Ой, Лер, не кошмарь, — кривит лицо Алла. — Не люблю. Не приехали — на то есть причина. За двадцать лет дружбы пора бы научиться доверять мне. — Она слегка краснеет и сжимает самый большой камень на нитке бус. — Лучше ответь. Почему трубу не брала? Мы даже тёте Ире звонили, но та, пока сериалы по телику не закончились, к телефону не подходила. А потом ответила. В рекламу, что ли? В окно глянула и говорит про тебя: «Спиць, мусиць. Усё добра. Бачыла яе, не хвалюйцися» (Спит, наверно. Всё хорошо. Видела её, не волнуйтесь) — и опять к телевизору.

— Тёть Лер, маме вчера плохо было, тошнило, бе... — вклинилась в разговор выпускница лицея, которой старшие перепоручили ответственность за кошёлки со снедью.

— Оль, не надо! — вспыхнула Алла. — Беги на воздух, мы с тёть Лерой щас выходим... и… цветы из багажника достань.

Больше всего на свете Алла ценила время. Она хваталась за каждую минуту и проживала её так, словно в груди тикал заводной механизм, который не давал покоя даже в свободные от работы дни. Пешую колонну, которая двинулась на кладбище, возглавила она, с тем чтобы никто ни терял драгоценных минут, увязая в дорожном песке и плавая в воде пустословия. Но к середине пути спешившиеся перегруппировались — передний фланг заняла стайка молодых людей в наушниках. Они замуровали уши крохотными подушечками, без которых чувствовать себя прилично одетым невозможно, а если друзья и переговаривались, то трендовую затычку доставали только из одного уха. А замкнули колонну статная командирша и её сутулая подружка, которая еле волочит ноги, обутые в стоптанные кроссовки, такие старые, что командирша губы кривила, кривила и выдала-таки: