Вам (не)зачёт, профессор!

Глава 1. Котетика

МАЙЯ

– Вы слышали – Кныша уволили! – сообщает наша вездесущая Верка Пирогова, главная сплетница курса.

Она догоняет нас в коридоре, когда мы уже направляемся к выходу – сегодня у нас были сокращённые занятия, и сейчас вся толпа радостно бежит по домам.

– Да ладно?! – чуть не подпрыгивает Светка Маресюк.

Не то, чтобы с Виталием Валентиновичем Кнышом у неё были хорошие отношения. Но наша прошлая сессия показала – существуют преподаватели, с которыми можно договориться за шуршащие купюры. Светка это активно практиковала. Не то, чтобы она заморачивалась по поводу оценок, но, порой, и тройку надо заработать… А зарабатывать Маресюк умела только неуды и выговоры…

– А за что, не знаешь? – интересуюсь.

Хотя мне-то что – социологию, которую у нас читал Кныш, сдала на «отлично» в первой пятёрке. Что там было дальше – не знаю. Обычно, после экзамена сразу разворачивалась и уходила домой. Светка тогда припозднилась – ждала удобного случая. Дождалась – домой тогда явилась сияющая и крайне довольная собой.

– Говорят, – захлёбываясь, продолжает Верка, – к студентке приставал.

Маресюк прыскает в кулак.

– Кныш? Да он же старый и с залысиной! – аргументирует она.

Пирогова поднимает палец вверх и авторитетно заявляет:

– Старый конь борозды не портит…

– … но и глубоко не пашет, – хихикает Маресюк. – Знаем-знаем… Интересно, кто же пал жертвой его чар?

Вот и мне тоже интересно. У нас на курсе – всего семь девчонок на тридцать парней. На параллельном ситуация и того хуже. Он, правда, ещё читал политологию у старших курсов, но и там женский контингент – дефицит.

Вера пожимает плечами:

– Имя жертвы предпочли не оглашать.

– Откуда у тебя вообще такая инфа? – подозрительно щурится Маресюк. И тут я с ней полностью согласна – верится с трудом, что какой-то второкурснице, пусть даже и такой пронырливой, как Пирогова, удалось раздобыть столь ценные сведения.

– Вы не поверите! – начинает она, важно вскидывая палец. – Моя двоюродная сестра работает в деканате. Печатает всякие бумажки. В том числе, и итоги заседания комитета по этике. Ну, короче, вчера она зашивалась. Попросила меня занести несколько бумажек нашей Бобрихе. А там верхним как раз и лежало про Кныша…

– Круто! – тянет Светка. – Жаль его, кто ж у нас теперь будет социологию читать? Опять какого-нить зануду очкастого пришлют? – косится на меня и дует губки.

Будто я виновата в том, что у нас появился новый препод по английскому. Я и сама ему не рада.

Светка и Верка сворачивают в ближайшее кафе – их, чую, распирает пообсуждать, поугадывать жертву. Ну что ж, пусть. А я собираюсь в типографию – нужно заказать флаеры для Герты. Мы вместе с ней волонтёрствуем в приюте для бездомных животных, и на носу очередная акция. Будем приглашать на неё людей, раздавая объявления на улицах. Дизайн нехитрый, мой, но милый, я им горжусь. Чем больше людей узнают о приюте – тем больше друзей и добрых рук появится у наших хвостиков.

Иду к машине, погружённая в мысли, и снова, со всего маху, врезаюсь в человека. Вскидываю голову, натыкаюсь на насмешливый взгляд:

– Кажется, у вас это входит в привычку, Сенцова?

– Могу тоже сказать о вас, Константин Викторович.

Он прав – за те две недели, что он ведёт у нас английский, я, словно по закону подлости, ещё раз пять влетала в него. (Хорошо, хоть больше не падала). Невольно начнёшь подозревать неладное. Хотя… он, наверное, тоже. Поэтому стоим сейчас напротив друг друга, сверлим взглядами… Никто не хочет признавать своей вины. И я не могу понять, что со мной такое – обычно я вежлива и тактична, особенно, с профессорами в универе. Всегда соблюдаю этикет и пиетет. Но с Ларёвым (а теперь я знаю ФИО этого красавчика, впрочем – он моё тоже) по-другому. Один его вид пробуждает в моей душе что-то злое и нехорошее. Будто вытягивает моё тёмное «я».

Вот и сейчас – схватил и держит за локоть, ещё и ухмыляется при этом.

– Отпустите, – требую.

Он хмыкает и лишь плотнее сжимает пальцы. Хорошо, что на мне плотный пиджак, а то наверняка остались бы следы.

– Что за молодежь пошла? – он картинно закатывает глаза. – Никакой благодарности! А я, между прочим, спас вас от очередного позорного падения.

Константин Викторович прав – я действительно веду себя гадко и неблагодарно.

– Простите, пожалуйста, – лепечу, густо краснея, и всё-таки добавляю: – И спасибо, что подхватили…

– Так бы и давно, – он убирает руки, поднимая их вверх и показывая свои миролюбивые намерения. – Но просто так я вас не отпущу. Пока не узнаю, в какие-такие мысли вы были погружены… Небось, размышляли о новой коллекции какого-нибудь модельера?

Фыркаю: ну да, о чём же ещё может размышлять девчонка восемнадцати лет от роду? Только о нарядах!

– Нет, – мотаю головой, – не угадали. О котиках.

– О котиках! – он смеётся. – Это так по-девчоночьи!

– Ну да, – взвиваюсь всё-таки. – Куда вам, брутальным мужикам, думать о несчастных бездомных животных. Поэтому среди волонтёров одни только женщины. А мужчины – весело и мужественно стебут их в соцсетях: мол, в приютах этих всегда грязь и убожество…

– Стоп! – ладонь с тонкими длинными пальцами взлетает вверх, останавливая меня. – Причём тут приют и мужчины?..

– Потому что я думала вовсе не о шмотках от кутюр, а о живности от «Котюр».

– Котюр? – переспрашивает он.

– Да, так называется городской приют…

– Ааа, – видимо, в гениальной голове моего профессора все шестерёнки встали на место и ему дошло. Но вывод, который он сделал, шокирует меня: – Можно с вами? Я животных люблю, и готов помочь словами, а не делом…

Неожиданно всплывает разговор с Пироговой, и, заливаясь краской, я интересуюсь:

– А это нормально будет? В рамках педагогической этики?

Константин Викторович понимает, о чём я и кивает:

– Нормально. У нас же не этика тут, а скорее – котетика. Ничего зазорного. Так что – едем в ваш «Котюр».